сердца отдается в моем ухе. Одна из его рук скользит по моим волосам и спине, успокаивая меня. Барьер от хаоса в моей голове.
— Дыши, Алена. Просто дыши. Я здесь. Я с тобой.
Я втягиваю воздух ноздрями, беззвучно считаю до четырех, задерживаю дыхание еще на четыре счета, прежде чем выпустить его, и повторяю. Это техника, называемая "бокс-дыханием", — прием, которому меня научил мой психотерапевт, чтобы бороться с паникой.
— Умница, — пробормотал Лео. — Продолжай в том же духе.
Проходит еще три раунда, прежде чем дрожь утихает, сердце перестает бешено колотиться, и я нахожу в себе силы открыть глаза. Когда я это делаю, обеспокоенный взгляд Лео встречается с моим. Его лоб наморщен, губы сжаты в тонкую линию, он внимательно изучает меня.
— Ты в порядке, я держу тебя. — Его дыхание обдувает мои губы, а его мозолистая рука рисует успокаивающие круги на обнаженной коже моей поясницы. Мой ужас исчезает с каждым движением его ладони.
— Ты помнишь, — шепчу я, не спрашивая, а утверждая.
— Конечно, я помню. Я помню все о тебе. — Его глаза пробегают по моему лицу с такой нежностью, что мне кажется, будто я могу разорваться изнутри.
— На какое-то время я перестала их помнить, — признаюсь я. — Я ходила к психотерапевту в Париже, который помог мне справиться с паническими атаками. Но время от времени, когда на улице штормит, воспоминания возвращаются с новой силой.
Лео надолго замолкает. Я не могу прочесть выражение его лица, поэтому не уверена, что у него на уме.
— Ты никогда не рассказывала о том, что случилось той ночью, — пробормотал он. — Когда ты была девочкой.
О той ночи всегда было трудно говорить, но почему-то в спокойной обстановке каюты, когда дождь все еще стучит в окно, слова так и сыплются.
— Мне было семь или восемь лет, родители ругались. Кричали, кидались вещами. Это было совсем не похоже на них, я была так напугана. Мой домик на дереве был единственным местом, куда я могла убежать.
Он молчит, обдумывая мои слова, его рука лениво поглаживает мою спину.
— Почему они ругались?
— Я не знаю, — признаюсь я, — но отец был зол, а мама… расстроена. Он почему-то злился на нее. Я никогда не говорила родителям, что убежала в домик на дереве из-за них. Некоторые вещи лучше не рассказывать. — Как только слова покидают мой рот, я понимаю, что могу говорить и о Лео, и обо мне. Но если он так считает, он ничего не говорит. Он просто продолжает тереть эти восхитительные круги на моей голой коже. — Как бы то ни было. Это было очень давно.
— Но это не делает те воспоминания менее сильными.
— Может быть, и нет. — Я вздыхаю и провожу ладонями по его твердой груди. Это, безусловно, нарушает установленное мной правило "не прикасаться", но сейчас я не могу найти в себе силы, чтобы переживать, потому что его тело, прижатое к моему, — единственное, что меня поддерживает. — Я просто хочу забыть обо всем этом прямо сейчас. Я не хочу ни о чем думать.
Он хихикает, звук низкий и богатый.
— Забавно, но мне не удалось забыть ни одной вещи о тебе.
— О, — говорю я, облизывая губы. — Что именно ты помнишь?
Его рука опускается ниже и оказывается прямо над моей попкой, и, о ужас, по моему позвоночнику пробегает дрожь.
— Какой ты пьешь кофе, какую марку зубной пасты выбираешь, как любишь слушать живую музыку. — Он делает паузу, его губы опускаются к моему уху. — Как ты любишь, чтобы тебя трахали грубо в первый раз и сладко во второй.
От его слов у меня забился пульс. Его запах, его сила, его близость — они затмевают все остальное. Шторм — это далекий гул на заднем плане, едва заметный по сравнению с возбуждением, пульсирующим под моей кожей. Трепет возбуждения в моей душе. Наши губы находятся в полуметре друг от друга. Я могу облизать его, не шевелясь.
Разве это было бы так плохо?
Да, да. Боже, Алена, возьми себя в руки.
Я пытаюсь вырваться из его хватки, перебраться на свою сторону кровати, но он не дает. Он держит меня в клетке своего мощного каркаса и хрипло говорит мне на ухо.
— Как ты думаешь, куда ты идешь?
— Я просто… Я думаю, что это может быть плохой идеей.
Конечно, это так. Если бы я знала, что для меня хорошо, я бы оттолкнула его руку, потребовала, чтобы он перестал ко мне прикасаться, приказала бы ему убраться из этой постели, как я должна была остановить тот поцелуй в Липари.
Но я этого не делаю.
Вместо этого я прижимаюсь к нему всем телом, потому что сопротивляться этому притяжению уже слишком трудно.
Он разразился смехом, на левой щеке образовалась ямочка. Почему он должен быть таким чертовски красивым? И без рубашки. От его широкого полуобнаженного торса исходит тепло, как от печки.
— Позволь мне сделать так, чтобы тебе было хорошо. Позволь мне помочь тебе почувствовать что-то, кроме страха. — Шторм утих, но его пальцы продолжают делать маленькие гипнотические круги чуть ниже пояса моих шорт. — Ты хочешь, чтобы я ушел?
В ответ на мое молчание он нежно проводит рукой по моим волосам, откидывая мою голову назад, чтобы я смотрела ему в глаза. Влага разливается по моим ногам. Да, пожалуйста, уходи.
— Нет. — Почему слова не слушаются меня?
Он выдохнул ругательство.
— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе?
Я выдыхаю с трудом, когда он нежно проводит тыльной стороной ладони по моей горящей коже.
— Я… я не знаю.
— Если я просуну руку между твоих ног, ты окажешься мокрой для меня? — Не дожидаясь ответа, он скользит руками по моим бедрам, а затем ласкает мою попку, чтобы притянуть меня к себе. Даже сквозь шорты я чувствую его твердый как сталь член, как столб между нами.
— Черт возьми, Лео. — Мои слова вырываются наружу, хриплые и отчаянные, а его большое тело распластывается подо мной. Удовольствие струится по позвоночнику, когда его член упирается мне в сердцевину. Все напряжение и страх, все еще скованные в моем теле, могли бы быть сняты одним сильным оргазмом, который, как я знаю не понаслышке, он может обеспечить.
Но это неразумный выбор.
— Я не хочу тебя трахать, я… я все еще ненавижу тебя, — говорю я, отчаянно пытаясь оттолкнуть его любым способом. Но эти слова уже не соответствуют действительности.
— Тебе не обязательно трахать меня, — говорит он, его взгляд расплавляется. — Ты можешь с ненавистью трахать мое лицо. Терзать меня
