Рука Рифата скользнула по эфесу, стиснула ножны. Он волновался, события той ночи возникли перед ним. Турки стремились как можно скорее избавиться от Рифата. Они вели какую-то свою игру, они не нуждались в третьем. И Рифат ухватился за эту возможность, позволил им…
— Вы поняли меня? — спросил он. — Убить Брайта, чтобы свалить потом на русских! Я не мог пойти…
— Вы сказали — Брайта? — спросил Бирс похолодев. — Соммерсета Брайта?
Рифат, серебро сабли, алые янтари Сулейман-бека — все словно погрузилось в туман. Так вот он, рикошет! Убить Брайта, посланца мира, как называют его русские. Убить, разделаться с «красным» Брайтом и свалить все на большевиков, еще туже завести пружины холодной войны! Недаром Сай ругал Брайта перед смертью…
— Коварство — это оружие бесчестных, — произнес Рифат, — не имеющих правды.
Лицо его стало строгим. Он выглядел теперь судьей, читающим приговор.
Таким и остался Рифат в памяти Бирса. Вместе с толмачом Рустемом, притихшим, печальным, он возвращался в Карашехир по тропе, озаренной луной. И голос Рифата звучал неотвязно. Казалось, он раскатывается по голому склону горы, как гром несется во все закоулки уснувшей земли.
Тайны больше не существует. Операция «Рикошет», заговор Ван Дорна, Мерриуотера, новых эсэсовцев, решивших идти на рожон, провалилась. Провалилась хотя бы только потому, что о ней открыто сказал сегодня в своем шатре Рифат. И будет говорить. О, она сверхсекретна, Мерриуотер доверил ее одному Дарси! Злоба и смех душили Бирса. Сверхсекретно! Тогда почему же Мерриуотер, холодная водица, грязная водица, сам не отправился через кордон с пистолетом, с ножом или ядом, чтобы убить Брайта! Пусть бы попробовал! И пусть бы сам схватился с русскими, если его так тянет в драку! Хорошенькое дельце, черт побери! Отличная демонстрация миролюбия, уважения к личности…
Сайласа Дарси погубили Ван Дорн и Мерриуотер — вот как следовало бы сообщить в докладной. Дарси бил фашистов в Германии, а они подстерегли его на родине, одурманили, обрекли на постыдную смерть…
В Карашехир въехали утром. Сухой ветер гулял по улицам, шевелил траву на крышах окраинных мазанок. К базару тянулись ишаки с поклажей, фургоны. На площади, у полицейского управления, дремал на козлах фаэтонщик, женатый на русской. «Агент красных», — вспомнил Бирс и усмехнулся.
На крыльце гостиницы, на рваной бурке храпел привратник. Бирс перешагнул через него, поднялся в свой номер.
На диване, свесив руку, ничком лежал светловолосый юноша.
Томми! Приехал-таки! Бирс осторожно закрыл за собой дверь, тихо прошел к креслу, сел и повернулся к спящему. Бирс думал о Мерриуотере, о Ван Дорне, дьявол их возьми, а вот о Томми и не вспомнил ни разу.
Он ведь обещал отцу приехать. И вот он здесь и больше, чем другие, имеет право знать всё…
Конечно, ему уже сказали о смерти отца. Бирс нагнулся, поднял с пола носовой платок с зеленой каемкой. Томми плакал. Он вытер слезы, потом заснул и выронил платок. Вот-вот он проснется. Бирс отвел глаза. Не надо смотреть на спящего. Это ведь неприятно и даже страшно — проснуться и встретить чей-либо взгляд.
Что же сказать Томми? Может быть, пощадить его, придумать что-нибудь? Неравную схватку на границе или иное что в том духе, в каком начал писать Сай? Дать отцу Томми другую смерть?
Томми спит, ноги в цветных франтовских носках крепко уперлись в валик дивана. Это и хорошо, что спит, — надо ведь придумать сказку. Взгляд Бирса скользнул по фигуре Томми, по зеленой коже его куртки, форменной куртки военного покроя. Нет, к черту! Никаких сказок! Томми вырос из них. Такие сказки опасны для взрослых, они могут убаюкать до смерти! Правду, только правду! Пусть он знает все: об изломанной жизни отца, о заговоре убийц, о Брайте, о Рифате…
Но как же… Рифат на воле, над ним никто не властен теперь, кроме его совести. Он не на службе. Ему-то легко!
Бирс заколебался. Ему представилось холодное лицо Мерриуотера, его презрительно оттопыренная губа. Лицо истязателя. А за его спиной — могущественный Ван Дорн. Может быть, все-таки ради Марджери, ради детей не ссориться с ними пока? Устроить как-нибудь иначе…
Тетрадку Сая можно спрятать в его комнате. Заложить за изразец печи, например. Там как раз хватит места. Очень вероятно, Дарси там и хранил свои записки. Да, спрятать, пригласить Томми, намекнуть ему только и под каким-нибудь предлогом выйти, оставить одного. Он сообразительный парень…
Но что же дальше? Взвалить на Томми эту исповедь отца и бросить юношу? В тетради ведь только часть правды!
Взвалить все на Томми и дать полную свободу Мерриуотеру и таким, как он? И этому Эпплби, который сейчас тренирует очередного агента? Готовится новая заброска. И как знать, может быть, Эпплби получил задание развивать операцию «Рикошет»! Такие, как он, как Мерриуотер, идут напролом. И что же, смотреть на них? Стоять в стороне?
«Когда Гитлер оскалил на нас свои зубы, мы поднялись все, — подумал Бирс. — Или почти все. А сейчас, когда новые фашисты тянут нас в пропасть, как когда-то Гитлер немцев, мы все еще ждем чего-то. Делаем вид, будто ничего не случилось. И если сознаем опасность, то каждый про себя…
Нет, Томми должен узнать все. И не только он. Рифат прав, «Рикошет» не должен быть тайной.
Но он не стал будить Томми. Тихо прошел мимо спящего. В служебном кабинете запечатал тетрадку Сая, сделал все как было. Вызвал сержанта Эванса.
— Молодой Дарси приехал, сержант, — сказал Бирс. — Говорят, он спит сейчас… Отдайте ему это.
— Слушаю, майор!
19
Следствие по делу об операции «Рикошет» закончилось на советской земле два месяца спустя, в последних числах сентября. В это же время в печати за рубежом появилось открытое письмо Томаса Дарси и записки его отца Сайласа Дарси.
Толпы людей приветствовали на улицах Тбилиси и других наших городов Соммерсета Брайта. Заговор убийц рухнул.
Объезжая заставы, Нащокин рассказывал солдатам и офицерам об итогах примечательного поиска. Лучистым осенним днем подполковник прибыл на пятую, к Сивцову.
Белые языки снега над заставой, на пограничном, хребте, стали длиннее. Оттуда тянуло колючим холодком. Во дворе с грузовиков сваливали сосновые дрова.
Сивцов ждал решения своей участи. Он приготовился к тому, что его снимут, переведут с понижением.
Жена Сивцова, Полина, в это утро особенно старательно готовила голубцы, любимое блюдо Нащокина. Сивцов выслушивал от нее тысячи практических советов — как повлиять на начальство, облегчить свое положение. Спокойствие мужа бесило Полину. Не умеет он постоять за себя!
