— Начинаю понимать.
— Вот и хорошо, что мы находим общий язык. А теперь давай пиши!
— Я еще раз заявляю: ничего писать не буду!
— Что ж? — задумался Урнов. — Тогда я тебе рекомендую прочитать показания свидетелей.
— Этот поклеп я читать не собираюсь.
— Круто берешь, уважаемый джентльмен, — прищурил глаза Урнов и, повернувшись к соседу, сказал: — Ладно, Зяблик, веди протокол ты.
— Я готов, — произнес тот бабьим голосом.
— Что ж, тогда слушай, — презрительно улыбнувшись, сказал следователь и углубился в бумаги. — Вот выдержки из показаний преступных лиц, проходивших по делу Чайковского и Грязнова. Шестаков Н. Н. Бывший член Военного Совета, корпусной комиссар, 13 июля 1937 года на допросе заявил: «В кавалерии в троцкистскую организацию входил Рокоссовский К. К., бывший командир 15 кавдивизии, в данное время командир кавкорпуса в городе Пскове. Завербован Грязновым». Урнов поднял глаза. — Ты подтверждаешь это?
— Нет, — заявил твердо Рокоссовский. — Это неправда.
— Неправда, значит, — презрительно усмехнулся Урнов. — Идем дальше. 5 июля 1937 года начальник генштаба Забайкальского военного округа комдив Рубинов в протоколе пишет: «В 15 кавдивизии — крепкая группа участников контрреволюционной организации. К ним причастны Рокоссовский и бывший командир 57 дивизии Данненберг». — Следователь глянул на Рокоссовского. — Как?
— Это ложь.
— 6 января начальник разведотдела штаба, — продолжал следователь, — Забво Рубен Ю. Г. показал: «В японскую резидентуру Забво, руководимую Рубиновым, входили: Виденеев Николай Борисович — командир 15 мехполка 15 к.д. и Рокоссовский. В беседе Чайковский сообщил мне, что по шпионской работе он связан с Рокоссовским. Раньше, в 1935 году, у меня на квартире были Чайковский, Рокоссовский и Слуцкий. В беседе с Чайковским в присутствии указанных лиц он повторно сообщил, что Рокоссовский, Слуцкий и Проффен по контрреволюционной и шпионской работе связаны с ним. В подтверждение этого Рокоссовский сказал: «Да, вместе работать — вместе ответ держать». Мне известно, что Рокоссовский еще в 1932 году был лично связан с начальником японской военной миссии в Харбине — полковником Камацубара. По словам Рокоссовского, встречался он с Камацубара в Даурии во время официального приезда полковника для разрешения вопросов, связанных с интернированием китайского генерала Су Тинь Бьеня. Как участнику контрреволюционной организации мне известно: Грязнов, Шестаков, Рубинов, Рокоссовский, Чайковский… — Урнов поднял тяжелый взгляд на Рокоссовского. — Дальше перечислять не стану — тут около сотни фамилий. — Он положил на стол увесистые кулаки и откинулся на спинку стула. — Что-о?.. И теперь будем молчать?
— Я не молчу, — побледнел Рокоссовский и опустил голову, затем, посмотрев на Урнова, сказал: — Когда вы спрашиваете, я отвечаю.
— «Я ни в чем не виноват» — для следствия это не ответ! — повысил голос Урнов. — Ты должен говорить по существу прочитанного.
— По этому поводу я скажу одно: от начала до конца все это выдумано, — произнес Рокоссовский, с опаской глядя на кулаки Урнова.
— Значит, я тебя не убедил? — сказал следователь. — Ну что ж, поехали дальше. 2 января 1938 года начальник разведотдела штаба 11 механизированного корпуса Проффен Г. Г. на допросе отвечал так: «Вопрос: кого Чайковский использовал на шпионской работе по Забайкальскому военному округу и 11 мехкорпусу? Ответ: Чайковский проявлял большой интерес к Даурскому погранотряду и высказывал мне свое большое желание связаться с пограничниками. Для этого он неоднократно ездил в Даурию, где, как мне известно, установил связь с Рокоссовским и Дубовым — бывшим командиром полка. В 1935 году, говоря о Рокоссовском, Чайковский сказал, что это прекрасный человек, с которым он установил дружеские отношения и что Рокоссовский является своим человеком, которому можно верить. В этом же разговоре Чайковский сказал, что это Рокоссовский познакомил его с нужным ему работником погранотряда — Ставровым, помощником начальника Даурского погранотряда. Из характера связи Чайковского и Рокоссовского я сделал вывод, что он имеет связь с Рокоссовским по шпионской работе». — Следователь закрыл дело. — Теперь что скажешь?
— Я скажу еще яснее: эти так называемые показания давали люди под чью-то диктовку. В них что ни слово, то ложь.
Урнов по-медвежьи выбрался из-за стола, подошел вплотную к Рокоссовскому и, покраснев, сжав кулаки, в упор спросил:
— Тебе что, шкура, мало доказательств? За мою практику таких железных улик не было ни у одного врага народа! Отвечай, змея подколодная, как ты водил шашни с изменниками родины?!
— Мне нечего отвечать: я ни в чем не виноват, — чересчур спокойно ответил Рокоссовский.
Это окончательно взбесило Урнова. Он размахнулся и со всей силы нанес сильный удар подследственному в подбородок. Это явилось сигналом для тех дюжих молодцов, которые его сопровождали. Они моментально скрутили ему руки и начали его избивать. Урнов бил каблуками сапог по костям голеней. Один снял ему ботинки и топтал пальцы ног. Третий зашел сбоку и принялся бить кулаком по лицу. Голова Рокоссовского моталась из стороны в сторону. Он катался по полу, а его истязатели били носками сапог куда попало.
Когда эта экзекуция закончилась, Рокоссовский, лежа на полу, стонал и корчился от тупой боли. Через минут двадцать, открыв глаза, он не мог дать себе отчет, где находится. Наконец, увидев Урнова, он сообразил, что с ним произошло.
— Садись! — рявкнул следователь. — Продажная тварь!
Рокоссовский с трудом сел и, опустив голову, молчал.
Урнов и Зяблик закурили. Почувствовав запах табака, Рокоссовский испытал жажду курильщика.
— Может, закуришь? — спросил Урнов.
— Н-нет, — едва разлепил опухшие губы Рокоссовский. Перед собой он видел слабо — заплыли глаза.
— Ну-у! Выкладывай, как ты продал Советскую власть, — сказал Урнов, усаживаясь за стол. — Кому говорят, выкладывай!
— Я вам, psia krew[17], выложу все! — Рокоссовский, не помня себя от злости, вскочил со стула, со скрежетом отодрал верх табуретки, привинченной к полу, и свирепо поднял над головой. Однако удар не состоялся: следователя и его помощника из кабинета как ветром сдуло.
Он зло осмотрелся вокруг, бросил в угол увесистый кусок дубовой доски и бессмысленно уставился в пол. Через некоторое время тихонько приоткрылась дверь и уже четверо молодцов навалились на Рокоссовского. После очередных зверских побоев двое мордоворотов накинули его руки себе на шею и волоком оттащили в камеру.
Рокоссовский лежал и отходил от «допроса» более пяти суток. Боли в голове медленно проходили, пульс потихоньку пришел в норму. Чтобы меньше чувствовать боль, он старался лежать неподвижно. По мере выздоравливания он убеждал себя: «Не раскисай, Костя, иначе сломают, как былинку, и тогда всему конец. А у тебя еще впереди половина жизни. Ты еще не сделал всего того, что тебе предназначено. Страх разъедает волю, как ржа железо. Держись, Рокоссовский, держись».
2
Несколько дней спустя за сопротивление следствию его посадили в карцер. Камера по сравнению с ним была раем. Карцер — это каменный мешок, грязь под ногами, ломтик хлеба и три стакана воды в сутки.
В кромешной темноте Рокоссовский стоял трое суток. Отдыхал, если это можно назвать отдыхом, присев на корточки. Резкие боли в теле еще не утихли, поэтому стоять, а тем более приседать было тяжким испытанием.
Теперь перед ним открывался еще более страшный и жестокий мир. У следователя уйма показаний о том, что он один из активных участников контрреволюционной деятельности и заговора. Каким способом добыты эти признания, он узнал на своей собственной шкуре. Но факты есть факты, и он, Рокоссовский, опровергнуть их пока ничем не может. Единственное его оружие — во что бы то ни стало не оговаривать себя. Если станут судить без его признания — это уже другой вопрос. Вполне возможно, что участь его решена. Однако есть еще маленькая надежда — раз выбивают показания, значит, суд, пусть даже тройка, должна иметь под руками «признание» самого подсудимого. Даже в такой ситуации, видимо, каждый судья старался делать вид, что у него совесть чиста и он поступает по справедливости и по закону. Не зря же в ленинградской тюрьме какой-то молоденький следователь мимоходом заметил: «Рокоссовский, ради бога не оговаривайте себя. Я вижу, вы порядочный человек». На данном этапе его жизни осталось выполнить единственную задачу — не дать ослабнуть воле и мужественно держаться на допросе.
Вернувшись в камеру, Рокоссовский продолжал залечивать раны. Следователь Урнов вызывал его еще несколько раз на допрос, пытался уложить его «на лопатки» показаниями сообщников, но результат получился снова нулевой. На этих допросах Рокоссовского уже не пытали. Однажды следователь изволил даже пошутить:
