— Великий артист во мне погиб. Я ведь не только ножи могу кидать, балансируя на канате. Сам Мейерхольд меня в свою труппу принял, в театре Таирова играл, Алису Коонэн на руках со сцены выносил. Только все это осталось в прошлом. Теперь и во сне не снится. Первые годы спать ложился, словно в кинотеатр собирался. Каждую ночь новый фильм видел, а теперь только сопки и черные вороны снятся. Вечный беспрерывный сон длиной в Колымский край.
— Вам есть о чем жалеть.
— Всем есть. У каждого одна жизнь и она своя. Другой никому не надо, мою отдай.
— Может, что-то и изменится. К лучшему. Завтра я зайду к вам.
— А будет оно, завтра?»
— Будет, в этом я уверена.
Варя записала в блокноте «Убийца», потом зачеркнула и написала «ТРЮКАЧ» и почему-то все буквы вывела заглавными.
Выйдя из камеры, она вернулась назад и заглянула в окошко соседней, где сидел Пилот. Непонятно почему, но у нее сжалось сердце. Он так нервничал, когда она к нему зашла, прятал глаза. Ей захотелось зайти и взять его за руку. Но, увидев ее лицо в окошке, Пилот отвернулся. Дикарь.
Нет, возвращаться ей не следует, он все равно ничего не скажет.
Варя ушла с тяжестью на сердце.
У пилота тоже сжалось сердце, как только он увидел Варю. Да, он прятал глаза. В отличие от изуродованного лица, они остались прежними. Жизнерадостность на извилистых дорожках судьбы подрастерял, но чувства остались прежними.
Шабанов лег на койку, подложил руки под голову и закрыл глаза.
Пилот
Полевой госпиталь находился в пятнадцати километрах от города, вернее, от того места, которое носило гордое имя Сталинград. Теперь здесь одни руины, глядя на которые сердце кровью обливалось.
В десять утра Глеб Шабанов получил все документы, ему выдали новую форму, привезенную ребятами из части. В госпиталь-то его доставили в обгорелых кровавых ошметках и в бессознательном состоянии. Повезло мужику, выходили. Резала и кромсала его голубоглазая красавица. Таким девушкам цветочки полевые собирать, бабочками любоваться да вздыхать под луной, а она людей скальпелем режет, копается в кровище.
Глеб хорошо помнил — когда он очнулся и открыл глаза, первое что увидел, была докторша. Подумал — снится! Сказка! Раньше ему все «мессеры» и «фокеры» снились, шквалы огня, горящие самолеты, черный дым, а тут вдруг красота неописуемая.
— Болит?
У капитана мурашки пробежали по телу. Мягкий женский голос прозвучал отчетливо. Значит, не сон, она настоящая.
— Это ты меня из могилы вытащила?
— Рано вам о могиле думать, мы еще танцевать будем на празднике победы.
Девушка взяла его за руку, между ними пробежал электрический разряд особого свойства — не тот, что убивает, а тот, что сердце заставляет из груди выпрыгивать.
Она положила ему на ладонь две пули:
— Возьмите на память.
— Тяжелые, стервозины.
— Вы оказались сильнее их.
— Как тебя зовут, чудо с васильковыми глазами?
— Варя. А вас Глеб Васильевич, это я знаю.
— Не забудь, первый танец после войны ты мне обещала.
— Раз обещала, значит, будем танцевать.
— Доктор Горская, в операционную, — послышалось от двери. Варя встрепенулась:
— Это меня.
Девушка выпустили его руку и быстро ушла.
— Бывают же чудеса на свете, — прошептал капитан и уснул. Впервые он увидел мирный сон: салют над кремлем и вальс на
Красной площади. Все девушки в белых платьях, а мужчины в золотых погонах.
Раны зажили быстро, и капитан начал проситься на фронт. И вот за ним приехали товарищи. Долго обнимали, хлопали по плечу.
— Тихо, тихо, Ленька, — отстранился Шабанов от приятеля, — с ног сшибешь. Ремонт мне сделали, но гайки еще плохо затянуты.
— Прости, Глеб. Вот, познакомься, это мой друг Жора Курбатов, командир тральщика Волжской флотилии. У него четырнадцать ранений. Ходячее решето, однако все болты затянуты, опять в строю. Всю Сталинградскую под перекрестным огнем по Волге-матушке шнырял и фашиста бил без устали.
Шабанов протянул руку:
— Глеб. Четырнадцать — это рекорд, другим и одной хватает.
— А я бессмертный, как весь русский флот.
— Но-но, не задавайся, — возмутился Леонид. — Что бы вы без прикрытия с воздуха делали?
— Вот что, ребята, — остановил перепалку друзей Глеб, — подождите пять минут, мне проститься кое с кем надо.
— Понятно. Тут много хорошеньких «кое с кем», валяй, — засмеялся Жора.
Леонид подмигнул приятелю.
Варя из окна второго этажа наблюдала за тремя бравыми офицерами — двумя летчиками и моряком — и нервно теребила в руках косынку, забыв о том, что ее придется повязывать на голову. Она пришла на три часа раньше смены, зная о выписке Шабанова. Ей очень хотелось с ним проститься и узнать адрес полевой почты, чтобы написать письмо. Они о многом хотели сказать друг другу, но все не получалось, да и страшновато, а глазами всего не скажешь. Лучше написать. Глеб вздыхал, не находя слов. Трусил. Это тебе не самолеты сбивать. И вот сейчас, похоже, набрался храбрости. Варя видела, как он что-то сказал друзьям, оставил свой вещмешок и вернулся в здание бывшей школы, превращенное в госпиталь. Может, и она наберется смелости.
Девушка продолжала стоять у окна и ждать. Сейчас он к ней подойдет, и она обязательно ему скажет…
Шабанов влетел в здание и наткнулся на главврача, едва не сбив его с ног.
— Виноват!
— Голову себе свернешь, капитан. Я думал, ты давно уже уехал.
— Хочу попрощаться с доктором Горской, как-никак жизнью ей обязан.
— Ей полфронта жизнью обязаны. Варвара Трофимовна заступает на смену через три часа, Шабанов, тебе не повезло.
— Как же так, я ведь…
— Вот так.
— Хорошо. Я вечером заеду. У меня сутки в запасе есть, поезд только завтра.
— Ладно. Я ей передам, кавалер. — Главврач направился к лестнице. — Бесшабашный народ!
Друзья уже сидели в открытом «додже», мотор машины работал. Леня помахал рукой Шабанову:
— Давай сюда, герой! Глеб запрыгнул в машину.
— Леня, можем вернуться сюда вечером?
— Запросто. Мы тут хатку присмотрели, рядом с пристанью. Стол уже накрыт. Водочка стынет, сальце тает.
— Вперед! — скомандовал морячок.
Машина рванулась с места, подняв за собой столб пыли. -На глазах Вари появились слезы. Уехал. Значит, забыл о ней. Нет, не может такого быть!
— Варвара?
Девушка смахнула косынкой слезы и обернулась.
Главврач подошел ближе и глянул в окно. Машины на месте не было. Он взял из ее рук смятую белую косынку с красным крестом.
— У вас еще есть время ее погладить. Почему же вы вниз не спустились?
Девушка пожала плечами, слезы вновь навернулись на глаза.
