— А вот и доктор Горская, моя правая рука. Белограй встал.
— Познакомьтесь — Варвара Трофимовна… Генерал опередил главврача и представился:
— Василий Кузьмич.
— Здравствуйте. Рада вас видеть и выразить огромную благодарность за помощь.
— Составьте список необходимых вам трав, Варвара Трофимовна, мы перешлем его в охотхозяйства, а к осени отправим самолеты за сборами.
— Неужели это не сон?
— Все в ваших руках.
Девушка еще больше смутилась и, извинившись, вышла.
— Теперь я догадываюсь, кому мы обязаны такой заботой о нашей скромной лечебнице.
— Итак, — прервал его генерал, — продолжим. Что вы о ней скажете?
— Хирург от Бога. Два года фронтовой практики сделали ее ювелиром. Хорошие знания в биологии и фармацевтике. Одним словом, универсал. Характер упрямый, твердый, настойчивый. Поначалу меня это смущало, но потом я стал у нее учиться быть твердым.
— Не дано вам это, доктор, с вашей добротой и жертвенностью…
— Это не врожденное, а приобретенное здесь, в лагерях, — покачал головой Бохнач. — Вы извините, что я говорю такие вещи вам. Видите ли, мне повезло, я сидел вместе с отцом Федором, священником. Мне, ученому, атеисту, коммунисту, чуждо все церковное. Но отец Федор не просто священник, он святой. Не знаю даже, какой смысл я вкладываю в это слово, скорее всего, не связанное с церковными понятиями. Ему удалось пройти через все испытания и сохранить любовь. Поразительно, ничто не смогло его сломить. Даже блатари, неоднократно пытавшиеся его погубить, не устояли перед силой духа этого человека. Головорезы и убийцы пересмотрели свою жизнь и закопали бритвы в мерзлую землю. Нет, никого он в веру не обращал, но его слово наполняло людей человечностью, рождало надежду.
— И как на это реагировало лагерное начальство?
— Молча. Им важен результат, а не то, каким методом его добиваются. За то время, пока мы сидели вместе, не случилось ни одного бунта, побега или убийства. Я был очень удивлен, узнав, что среди заключенных немало верующих. Они не дали в обиду священника, а потом необходимость в этом отпала. Отец Федор сам защищал слабых. Я благодарен судьбе, что она свела меня с таким человеком.
— Пахан в рясе?
Доктор поморщился. Он не оскорбился, а почувствовал горечь — похоже, генерал не встречал на своем тернистом пути ничего святого, прожил жизнь по волчьим законами, других не знал. Бохнач пожалел, что рассказал о Федоре.
— Вы меня не так поняли, — повернувшись лицом к окну, тихо сказал Белограй, будто прочел мысли врача. — Я уважаю людей, способных подавлять зло. Мне такие не встречались. Я существую как бы в скорлупе, за пределы которой невозможно вырваться по собственному желанию. А верить в чудо и царствие небесное человека заставляет страх.
Белограй замолк. Он долго смотрел в окно на кирпичный одно-этажный корпус с высокой трубой, из которой валил черный дым. Какие мысли могут рождаться в сознании человека при виде крематория?
— Как зовут священника?
— В миру Тихон Лукич Вершинин, — поколебавшись, ответил доктор.
— В нашем миру он лагерный номер. В каком лагере сидит?
— Дальше некуда. Самый край земли. Чокурдах.
— Тихое местечко.
— И питание сносное.
— Что, по-вашему, «сносное питание»?
— Щи из соленой нечищеной капусты с кочерыжками и овсяный кулеш без жиринки. Солдаты подстреливали колымских ворон, дожидающихся своей добычи на лесоповале, их мясо иногда шло в щи, для навара. Вполне приемлемая еда. А еще мы высаживали черемшу за зоной, и каждый получал пайку. Спасало от цинги.
— Почему бы повсеместно ее не высаживать?
— Хитрость есть. Семена надо закалять, иначе они не прорастут в мерзлой земле. Я два года экспериментировал, пока не добился результата. А семена одному армянину прислали в посылке, вместе с табаком. Если сделать семена морозоустойчивыми, то здесь и огурцы можно выращивать. Варя это уже доказала, обустроив парничок на чердаке.
— Горская?
— Она самая.
— Вот что, доктор, десять камер-одиночек к концу месяца будут заполнены. Медосмотр и лечение поступивших поручите Горской. Допуск к заключенным будет иметь только она, в сопровождении автоматчика.
— Они опасны?
— Нет. Горская найдет общий язык с этими людьми. В течение двух месяцев они должны обрести человеческое лицо, стать сильными и здоровыми. Завтра привезут двоих. Подготовьте помещение.
— Слушаюсь, товарищ генерал. Осмотрите больницу?
— Да. Только избавьте меня от туберкулезных «харчков».
3.
Вернувшись домой, Челданов застал жену за картами. То ли она гадала, то ли пасьянс раскладывала. В цветастом шелковом халате, с распущенными волосами, Лиза напоминала цыганку. Глубокое декольте выставляло напоказ соблазнительную впадину между пышными грудями. Она бросила на мужа мимолетный взгляд огненно-карих глаз, и ему показалось, будто кошка царапнула его по лицу. Сигнал сработал, и желание волочь жену в постель выветрилось, не успев превратиться в страстный порыв. Он разделся, подошел к столу, чмокнул жену в затылок и глянул на карты, выложенные столбиками. На каждой карте стояло имя и номер. Челданову показалось, что карт слишком много.
— Здесь две колоды?
— Две, Харитон. Бабушка пыталась научить меня пасьянсу, но я в те годы не могла усидеть на месте больше пяти минут. Что-то помню, но очень смутно. Имена здесь из картотеки.
— Знали бы они, каким способом решается их судьба.
— У них нет судьбы, Харитоша, у них есть приговор и тяжкий крест, который они волокут за собой, чтобы водрузить его над своей могилой.
— Чему быть, того не миновать!
Лиза выбрала двенадцать карт, две из них отложила в сторону, остальные порвала.
— Осталось сорок. Ты думаешь, я найду восьмерых достойных из этой кучи?
— Стоит ли быть такой придирчивой?
— Тебе за них отвечать, полковник. Белограю одного взгляда хватит, чтобы понять, кого ты ему подсунул. Я не могу рисковать головой своего мужа.
— Он уже сам кое-кого нашел. Не знаю, каким образом, но выискал попа на Чокурдахе и послал за ним своего шута и Абрека, на самолете.
Лизина рука с картой застыла в воздухе. Дугообразные черные брови, вздернувшись кверху, нарисовали на лбу уголки.
— Ах да Белограй! Обошел-таки на вираже. Надо же до такого додуматься! Хорош! И как ему в голову приходят такие идеи? А чем мы его удивим, Харитоша? Махрового жигана подсунем? У меня авиации нет, и дальше Сеймчана я не пройду.
— Знать бы, зачем они ему нужны…
— Команду на корабль набирает?
— Нет. Туда только моряков определяют да еще с боевым опытом. Сорокин весь Магадан на дыбы поднял. Его люди в банях дежурят. Как увидят наколку с якорем, так хватают на выходе — и на допрос. У Сорокина мертвые разговорятся. Наши для флота не пригодны. Моряки в черта больше верят, чем в бога, им попы ни к чему. А удивить Белограя есть чем.
