— Тогда нам и до весны не дожить.
— Доживем. Всю имеющуюся технику — в лагеря. Туда, где в ней больше всего нуждаются, в сопки. Теплую одежду раздать. Сам склады проверю. Кладовщиков и снабженцев на легкие работы определить. Чукчей обложить данью, по сорок килограммов оленины с чума. У эвенков конфисковывать треску. Установи нормы.
— Что с вами, Василь Кузьмич?
— Революцию начинаем. Донос строчить не рискнешь, меня не станет, ты за все ответ держать будешь, и за девять тонн золота в первую очередь. В следующем году нам на шею повесят довесок потяжелее. Аппетиты у Политбюро непомерные.
Раскраснелся генерал, то ли от водки, то ли от нахлынувшего энтузиазма.
Уходили усталыми, бал давно завершился, только конфетти да серпантин остались на полированном паркете.
Г Л А В А II
Конкурс смертников
1.
Март 1950 года
Вьюга, пурга — свист в ушах и непроглядная белая молоканка перед глазами. Две пары саней, запряженные тройками, уперлись в деревянные ворота лагеря. Безликую молоканку разбавлял кумачовый транспарант, рвущийся на ветру: «Превратим Востлаг в единый стахановский коллектив».
Ворота открылись, но лошади не тронулись с места. Из лагеря на санках вывозили трупы, завернутые в тряпье, из-под которого торчали голые синие ноги. Охранник подходил к каждому телу и трижды протыкал его длинной узкой спицей, после чего давал отмашку и солдат выкатывал санки за ворота. Сколько их вывезли, никто не считал. Дорога освободилась. Три легких тройки с бубенчиками въехали на территорию зоны, ворота закрылись.
Территория просматривалась до первых бараков, а дальше утопала в размытой белизне. Из административной избы, что стояла справа от ворот, повыскакивало лагерное начальство. Кто-то бил огрызком трубы в рельс, оповещая зону о пересменке. Кучер спрыгнул в снег и подал руку закутанному в тулуп человеку, сидевшему под брезентовым навесом. Из другой кибитки выпрыгнули люди с автоматами — в полушубках, в ушанках, завязанных тесемками под подбородком, с закутанными лицами. Снег лежал глубокий, рыхлый. Ноги утопали по колено. Один из автоматчиков поднял выбравшегося из-под навеса пассажира на руки и еще глубже утонул в снежном пуховике. С тяжелой ношей он не мог сделать и шага. К крыльцу выстроилась цепочка из автоматчиков, и ценный живой груз передавался из рук в руки, пока нога в нерповых унтах самостоятельно не ступила на деревянный настил скрипучих ступеней. Кокон ожил и двинулся к распахнувшимся перед ним дверям, из которых валил пар.
Выстроенная в шеренгу команда держала руки под козырек. В сенях кокон скинул с плеч тулуп и превратился в нечто необычное и очень изящное: высокую, стройную брюнетку, волосы убраны в пучок, кожаная куртка, ремень с кобурой, кожаные галифе, через плечо небрежно перекинут кашемировый шарф. Команда вернулась в избу, двери захлопнулись. Минуту пробыли на крыльце, а гимнастерки успели задубеть.
Лейтенант встал перед кожаной дамой по стойке смирно и осипшим голосом попытался отчитаться, но переливающаяся на свету, словно сизое крыло ворона, кожаная рука отмахнулась:
— Молчи, Пинчук. Почему норму не выполняешь?
— Вырубаем последний пласт, товарищ Мазарук. Глубже и дальше идти нельзя. Порода осыпается, подпорки уже не спасают, семерых придавило. У меня инструментов вдвое больше, чем людей, а год назад за каждое кайло дрались.
— Сколько стоит сто граммов золота, Пинчук?
— Не могу знать, товарищ Мазарук.
— Полторы тысячи американских долларов, лейтенант. Запомни эту цифру. Сколько стоит жизнь заключенного, лейтенант?
— Два рубля пятьдесят копеек в сутки.
— На этом считаю вопрос закрытым. Долби, Пинчук. Дальше и глубже долби. Стране нужно золото, а врагов народа на твой век хватит. На днях придет пополнение с Догучанского леспромхоза, вольфрамового рудника и с Кацугана, будет кому кирки и лопаты вручать, но промывочные машины останавливаться не должны ни на минуту, головой отвечаешь. Показывай помещения.
Кабинеты не понравились Елизавете Степановне — слишком маленькие, ее устроил актовый зал. В коридор вынесли все стулья, оставили только стол у окна, напротив входной двери. Размеры опустевшего помещения были внушительными.
Мазарук протянула начальнику лагеря листок.
— Кто из этих жив? Он просмотрел список.
— Эти двенадцать номеров — примечательная публика. По какому принципу вы их отбирали, Елизавета Степановна?
— Не твоего ума дело. Все живы?
— Одного завалило, другому гвоздем глотку пропороли, третий в бега пустился, нашли заледенелый труп в трех километрах. Далеко ушел, да еще после смены. Но, в общем, живые есть. Большинство.
— Будешь заводить по одному. Держи их возле дверей, близко ко мне не подпускай. Вшивых и больных из списка вычеркни, оставь самых выносливых.
— Таковых только двое.
— Веди обоих.
В дверях встали два автоматчика. Лиза подошла к украшенному морозным узором окну и длинным ногтем соскребла снег со стекла, на царапине тут же образовался новый узор. Она достала из кармана тяжелый золотой портсигар с дарственной гравировкой некоему комдиву Мухотину за проявленную храбрость й героизм в боях от патриотов Испании и извлекла папиросу. Была у Лизы такая мыслишка — найти комдива Мухотина и вернуть ему портсигар, но не случилось. По ошибке генерал попал в сучий лагерь и тут же был проигран в карты. Так закончилась славная жизнь героя, ее оборвал ржавый строительный гвоздь, который вонзила в сердце рука блатаря.
Гравированных безделушек в руки императрицы попадало немало. Они исчислялись тысячами за шесть-семь этапов в период навигации. Немало их она вернула владельцам, но не всегда это приносило радость людям. Из-за побрякушек люди погибали от рук паханов. И Лиза прекратила эту практику.
Выкурив одну папиросу, она взялась за другую. Наконец-то зеков привели. Остриженные, небритые головы напоминали выкопанные на кладбище черепа, обтянутые серой кожей. Оба рослые, в телогрейках и кирзовых ботинках, обмотанных тряпьем, с глазами загнанных в клетки волков. Похоже, они умели за себя постоять, но различить их трудно, все зеки будто одним куском угля нарисованы.
Лейтенант придержал их у дверей. Стоя против света, они могли видеть только черный силуэт, удаленный метров на восемь, однако собачий нюх кобелей позволил распознать в статуэтке женщину.
— Кто из вас Чалый? — колокольчиком прозвенел женский голос.
— Я, если память не изменяет, — пробасил тот, что стоял справа.
— А ты, стало быть, Митрохин.
— Он самый, барышня.
— Один из вас должен сдохнуть. Кто — решите сами. Сейчас каждому дадут по листку бумаги и карандашу. Чалый напишет донос на Митрохина, а Митрохин — на Чалого. Кто из вас будет убедительнее, тот и живым останется. Что писать, сами знаете. Готовы?
