Читаем без скачивания Механизм жизни - Генри Олди

Девушка вспомнила славный «Анхольт», мысленно поежилась, но храбро нарисовала иероглиф «цзюэ», означавший «решительность» и «твердость». Ее спутник, пожав плечами, сказал, что «цзюэ» – это да. Но есть ли смысл рисковать? Пин-эр настаивала, даже изобразила изящный силуэт пироскафа с большими колесами и черным дымом над трубой. Однако, как выяснилось, пироскафы ходят редко, значит, придется сесть на парусник.

Отдаться на милость коварному Фэнбо, богу ветров? Осенняя Балтика – не залив Бохай. Глубокоуважаемый дедушка колебался. Волновалась и девушка: что ждет их в столице суровых «лао маоцзы»?[32] Всю стражу на границе, если та вдруг перестанет ухмыляться и возьмется за алебарды, перебить не удастся. Но спрашивать мужчину, не грозит ли ему опасность, – верх неприличия!

По приезду, решила Пин-эр, удвоим бдительность.

4

На Нарвской заставе иностранцев проверяли с особым рвением, даже – произвол! – требовали предъявить багаж к досмотру. У двух дам изъяли модные журналы, доктор из Кенигсберга лишился дюжины бутылок вина, а худосочный студент – томика избранных писем Сен-Симона.

Oh, que le despotisme russe![33]

На пистолеты Торвена глянули кисло, но изымать не стали. Зато паспортом занялись всерьез. Зануда едва успел жестом урезонить Пин-эр: китаянка уже начала дышать экзотическим образом, готовясь к рукопашной. К счастью, обошлось. Документ вернули, старший караула приложил два пальца к сияющей каске – и вдруг подмигнул:

– Hochzeitsreise? Nun, ja Vorstand der Liebe![34]

Торвен втайне надеялся, что способности Пин-эр к языкам все-таки имеют границы. Тем более акцент у служивого был ужасающий. Но едва дилижанс тронулся, девушка извлекла свой непременный блокнот и вывела на чистой странице:

Подумав, она добавила вопросительный знак.

Торвен долго изучал запись, словно это был особо заковыристый иероглиф. Познания спутницы в письменном французском оказались для него не слишком приятным открытием. И где только выучилась? Должно быть, у полковника. Плыли из Китая – времени много, вот в каюте, долгими вечерами, под плеск волн… Сатана заешь эту женскую тягу к образованию! Мало Зануде дочери с ее Жорж Санд…

Он вздохнул – и без комментариев отдал паспорт в нежные ручки.

Будь что будет!

Вывезти китаянку в Россию невозможно – это ему объяснил датский посол в Париже. Девушке даже не позволят покинуть пределы милой Франции. И вообще очень странно, что ее до сих пор не арестовали. Холера помешала, не иначе.

Зануда не дрогнул лицом, но позволил себе ужасающую вольность: в мыслях обозвал Андерса Эрстеда романтиком. Легко гере полковнику спасать заморских принцесс! А кто, прошу прощения, должен этих принцесс оформлять?!

Хромая больше обычного, он выбрался из негостеприимных стен посольства. В душе плескалось ослепительное, кристально чистое отчаяние. Собрать армию бедолаг, не имеющих виз? Брать российский кордон приступом? Глянув в затянутое тучами небо, он воззвал к святому Кнуду и святой Агнессе, хотя и понимал, что уважаемые праведники его, протестанта, слушать не станут. Король Фредерик на каждом шагу их поминает – а все равно Норвегию отобрали.

– Камрад?! Торвен?

Зануда уставился на чиновника, выбравшегося из кареты, не в силах сообразить, чего от него хотят. Чиновник тоже растерялся, но повторил попытку:

– Это очень хорошо, хорошо, прекрасно,Если братья заодно и живут согласно!

Тесен мир! Где только не встретишь бурша из родного Burschenschaften? Камрады обнялись, и чиновник, оказавшийся вторым секретарем посольства, потащил Зануду в свой кабинет. Терять было нечего, и Торвен рассказал все, как есть.

Секретарь без стеснений высказался о способностях камрада влипать в неприятности, затем отпер сейф и извлек стопку чистых бланков. Поразмыслив, спрятал обратно. Китаянка со свежим датским паспортом, выданным в Париже, привлечет внимание на первой же заставе. Задержат, пошлют запрос в посольство.

Что дальше?

Не желая толкать камрада на должностное преступление, Торвен уже был готов откланяться, когда секретарь хлопнул себя по лбу, скверно ухмыльнулся…

– Нет! – вскричал Зануда, узнав, что именно ему предлагают.

Затем подумал – и рукой махнул.

– Давай!

На следующий день столицу Франции покинул датский подданный гере Торбен Йене Торвен с супругой, записанной в его паспорте как фру Агнесса Пинэр Торвен. Имя Зануда выбрал, рассчитывая на заступничество привередливой святой. Он надеялся на чудо. На то, что раскосая «фру» сойдет для пограничной стражи за милую причуду стареющего бабника. Сам же паспорт с фиктивной записью Торвен намеревался съесть сразу по прибытии в родную Данию.

Глядишь, Пин-эр ни о чем не догадается.

В последнем пункте его план провалился начисто. Это ясно читалось во взгляде новобрачной, въезжающей в Санкт-Петербург. Приглядись Зануда повнимательней, то прочел бы еще и из «Путешествия на Запад», черт бы побрал высокоученого дядюшку Хо:

«Видно, еще в прошлом нашем перерождении было нам суждено жить вместе – стать мужем и женой. Не знаю почему, великий князь, ты сторонишься меня и не хочешь выполнить свой супружеский долг…»

Сцена вторая

Чижик-Пыжик, где ты был?

1

– Так ты, оказывается, шпион, Торвен?!

Как прикажете отвечать? Русские в подобных случаях просят: «Ne veli kaznit’!» Так ведь Москва слезам не верит, кнутом слезы сушит. А уж Петербург!..

Казалось бы, кому интересны дела давно минувших дней? Да, наглый щенок под чужим именем прошагал в русских колоннах полвойны. Шпион? Шпион, конечно. Но не хватать же почтенного датского подданного за давние грехи?

Был Иоганн фон Торвен – и весь вышел.

Или не весь?

– Я-то думаю, про какого Торвена мне ваш Андерсен пишет? И такой Торвен, и этакий, и вся грудь в крестах, герой-разгерой. Матка Боска, хоть сразу в Рай на белом коне… Тебя же убили! Клаузевиц, фон-барон, мне лично отписал. А ты, оказывается, живой! – да еще и шпион в придачу…

Обнялись. Замерли на миг.

Закусил губу шпион Торвен. Не заплакать бы ненароком! Стареем, сантименты в горле комом…

– А ты, Станислас? На кого ты стал похож? На клячу, что под Дорогобужем околела? Пишет мне Андерсен: есть, мол, в Санкт-Петербурге книжный червячок, переводами на молочко с булкой зарабатывает. Перышком вместо сабли машешь? Стыдись, гусар!

– Эх!

В две глотки выдохнули, взялись за руки:

– Брошу, брошу эти страны и махну туды я,Где у старых у панов жены молодые!..

Почтенный дворник, ветеран Бородино, глазам своим не поверил. Прямо у подъезда, каблуками в лужи!.. Цыгане, прости Господи. И не пьяные вроде.

А с виду – сурьезные господа!

– Сяду, сяду на коня, стремечко из стали:Помни, помни, как меня звали-прозывали!

Как звали, как прозывали… Прапорщик Иоганн фон Торвен, немец. Корнет Станислас Пупек, поляк. Душный, пыльный август 1812-го.

Ходи, пляши, разговаривай! За спиной – горит Смоленск. За спиной – пол-России под французом. Армия – последняя надежда – отступает, уходит в никуда. Терять нечего, кроме Москвы, так и ту Барклай-предатель сдать готов. Краткий привал, чудом найденная склянка зеленой– по кругу.

Пляши, Торвен! Пусть и немец-перец, да вместе с нами принимаешь и смерть, и позор. А что шваб ты тонконогий – не беда. У нас тут и немцы, и поляки, и татары с черкесами. Ковчег пана Ноя – от француза по хлябям драпаем, пяток не жалеем.

– Чтобы вы узнали истого поляка,Пропою, танцуя, я вам краковяка!

Поляк – это корнет Пупек. Нет, не «фон». Ох уж эти швабы, без «фона» – не персона. Просто пан Пупек из Великих Гадок, что под Познанью. Пупок из Большой Гадости. Имей в виду, Торвен, это я сам про себя шутить могу. От иного услышу – саблей побрею.

– Шапку сдвинем набекрень, каблуком притопнем,Если выпьем и станцуем – может, и не сдохнем!

Остановились, дух перевели.

Словно в зеркало смотрелся Торвен, глядя на давнего приятеля. Где очи яркие, где черный чуб, румяные щеки? Полно, да Станислас ли перед ним? Телом тощ, лицом тускл, усы – и те спрятались, под самые ноздри ушли.

И Пупек кривил бледные губы. Не выдержал – утер слезу рукавом:

– Ну тебя, Торвен! Разворошил душу, как конь – копну сена. Пошли, потопчем мостовую. Расскажешь, кто ты таков на деле, как немцем стал… И отчего все эти годы вестей о себе не подавал, холера швабская!

Бдительный дворник, провожая взглядом странных господ, прикидывал, что следует доложить о них квартальному. Ишь, удумали! Краковяк на Мойке чешут!

Не иначе, шпионы…

А начиналось все скучно. Поселившись в Демутовом трактире, Зануда велел Пин-эр отдыхать, после чего бегло пролистал утренние «Le Miroir» и «Le Furet» – газеты, издававшиеся для иностранцев. Увы, «Le Miroir», аккуратно извещая читателей о каждом госте, прибывшем из-за рубежа, ничего не сообщала об Андерсе Эрстеде. «Le Furet», хоть и звалась «Хорьком», тоже не проявила должной пронырливости.