— сказал он.
Пошли гуськом штемпелевать карточки прихода-ухода и, надев пальто, во двор к машинам.
В машине я думал, придется ли эту помолвку расторгнуть, как прошлую, письма теперь сжигать не понадобилось бы — об этом уж я позаботился. У себя в каморке сменил одежду, хозяйка принесла снизу газету. Она взяла ее днем без спроса у меня в комнате почитать и считала, что это в порядке вещей. Теперь она положила ее на маленький столик и пошла вниз так же беззвучно, как и поднялась. Я взял газету и стал читать ее внимательнее, чем утром, лежа на спине в кровати, читать было трудно — несколько десятков страничек были, естественно, не сброшюрованы. Прочитанные и непрочитанные странички я разложил отдельно на полу у кровати.
IX
В пять часов я пошел в бар поесть; когда вернулся, еще не было шести. Сунул в портфель книги Пихлая и поехал за реку.
Профессор открыл мне дверь и, впустив, провел меня на кухню и предложил сесть.
— Там сейчас эта невеста, не стоит им мешать, — сказал он.
— Ах, вот что!
— Она принесла ту книгу. Может, теперь дело двинется.
— А я принес вам вот что, — сказал я и дал ему книжки.
Пихлая осмотрел переднюю и заднюю обложки, взглянул на текст, пошел за очками на верхний этаж, вернулся и стал читать, сидя на стуле, две книги лежали у него на коленях, третью он держал в руках.
— У нас забастовка, но мне удалось, чтобы их сделали, — сказал я.
— Что? У вас забастовка? — переспросил он, не расслышав.
— Сегодня утром началась.
— Старый директор наверняка никогда бы не допустил, чтобы в типографии дело дошло до забастовки.
— Говорят, не допустил бы.
— Зато сын его допустил, — заметил Пихлая.
— Работают только доверенные лица рабочих, — сказал я.
— А что это значит? — спросил он и задумался, прервав чтение, но ненадолго.
— Если они работают, их Союзу нельзя предъявить обвинения. По крайней мере сразу нельзя, — сказал я.
— Но эти экземпляры моей книги вы все-таки умудрились выпустить?
— Даже весь тираж напечатан. Книжка-то ведь небольшая, да и тираж невелик.
— Ты читал?
— Так, поглядел, — сказал я.
— Ну и как впечатление?
— Ничего не понял, — сознался я.
Он на это не отреагировал, читал. В передней послышался стук, открылась и закрылась наружная дверь, и Пихлая поднялся и, подойдя к окну, стал поглядывать из-за занавесок. Затем он быстро сел за стол и принялся снова читать. Сын вошел, поздоровался и начал отмерять синей фарфоровой чашкой воду в кофейник.
— Ну, ушла уже? — спросил старик Пихлая.
— Кажется, сам видел! И чего ты шпионишь из-за занавесок? — ответил сын.
Он сообщил, что магистр дала ему еще две недели, чтобы закончить картину, принесла книгу, в которой на одной из картинок, исполненных коричневой краской в технике глубокой печати, изображен старик, и, хотя это делу не поможет, объяснениям теперь, как бы то ни было, конец.
— Я ее напишу, и в течение двух недель — ни капли водки, уж это точно. А когда картина будет готова, и я получу от наследников деньги, ноги ее больше не будет в этом доме, — сказал сын.
— Аутио принес мою книгу, — сообщил отец. Он показал сыну титул, и тот, держа кружку в руке, подошел посмотреть.
— «Возникновение первоэлементов в органической природе. Экспериментальная часть». Тут, похоже, нет ни начала, ни конца, — сказал сын.
— Тут как раз есть.
— Трудно поверить, — сказал сын и пошел обратно к электроплите, поставил кофейник на конфорку и включил плиту, щелкнув выключателем на ее переднем щитке. Он сходил в гостиную за книгой, принесенной магистершей, нашел картинку, на которой был старик, и, показав нам, засмеялся. Профессор сказал, что он пойдет в университет читать студентам лекцию, изменит тему и будет говорить о своей новой работе и о тех результатах исследований, которые теперь впервые опубликованы в виде книги.
— Посмотрим, что они тогда запоют. — Профессор хитровато улыбался.
— Они тебя высмеют, — сказал Сын.
— Это мы еще посмотрим, — не согласился отец.
— А можно прийти послушать? — спросил сын.
— Приходи, это и тебе полезно.
— И ты приходи, — обратился сын ко мне.
— Наверняка не пойду, — сказал я.
— Почему?
— Я ведь не студент.
— Да ты ничем от них не отличаешься. Веди себя уверенно, и никто не обратит на тебя внимания. У тебя достаточно глуповатый вид, как и у них всех. Что это за мероприятие? — спросил сын.
— Публичная лекция, — ответил отец.
— Разве ты можешь просто так изменить тему?
— Конечно, могу.
— Я должен буду пойти с Анники, — сказал я.
— Кто такая Анники? — спросил сын.
— Его невеста, неужели ты не помнишь? — сказал отец.
— У тебя есть невеста?
— Да мы же были с ней тут вчера.
— В самом деле?
— Неужели ты это не помнишь? — спросил я.
— У одного голова седеет, у другого глупеет, такова жизнь. Возьмем ее с собой, — сказал сын.
— Да ее такие вещи не интересуют, — сказал я.
— Ты мог бы съездить и спросить, — сказал сын.
— Заедем к ней, я возьму ее с собой, и мы можем подбросить вас в университет, — предложил я.
— Пойдемте все-таки с нами, — пригласил профессор.
— Я ведь ничего не пойму, — отнекивался я.
— Думаешь, я в этом что-нибудь понимаю? Пойдем послушаем, как они будут смеяться над моим стариком, — сказал Сеппо.
— Могли бы все-таки прийти послушать, — уговаривал отец.
— Разве ты не собирался начать работать? — напомнил я сыну.
— Никакой спешки нет. С бабенкой обо всем договорено. — И художник рассказал, как магистерша чуть было сама не нарисовала деда у него на холсте, с нее станется, она уже рыскала по комнате, хваталась за кисточки и краски и пыталась провести линии, чтобы придать лицу деда верное выражение. Она унялась лишь тогда, когда художник пригрозил, что сейчас же побежит на мост и бросится в водопад, как В. Лампи[14], и тут магистерша до того испугалась, что сразу же прекратила
