Читаем без скачивания Цвет мести – алый - Галина Романова

Ритка, к слову сказать, не терпела никаких проявлений слабости у мужчин. Считала, что не имеют мужчины на это права. Он и держался все время, и не распускал себя. В том и обвинили его однажды.

«Ты – черствый, высокомерный засранец! – прошипела она как-то ему в спину. – И за что тебя только бабы любят, не пойму! Только рожа одна красивая, и все! Души-то, Горелов, души-то в тебе и нет! Холодно с тобой, холодно и пусто. Как с манекеном!»

Врала? Врала или недопонимала чего-то в нем. Киски с Зайками от него просто тащатся, между прочим. Юлька вообще со своими ножками и каблучками высокими уже в его жизнь прокралась как-то. Захочет ли он ее в своей жизни оставить, нет?..

О встрече с охранником Захаров договорился этим же вечером. Парень, назвавшийся Валерием Назаровым, удивился звонку Алексея, но от беседы и не вздумал отказаться. Но на встречу он мог прийти лишь через пару дней, поскольку заступил на дежурство. А вот с номером телефона и абонентом номера вышел полный провал. Не было ни у кого из сотрудников охранного предприятия такого номера мобильного. И даже у родственников, которых сотрудники непременно указывают в своих анкетах, этого номера тоже не значилось.

Стало быть, человек тот – посторонний. То есть он не имел никакого отношения ни к охранному предприятию, ни к господину Холодову. Так кто же это такой был-то? Кто позвонил Захарову перед самым убийством подружек? Кто выманил здорового, физически крепкого мужика из квартиры Анастасии и лишил тем самым обеих девушек защитника? Вопрос…

Глава 10

Вениамин страшно психовал который уж день подряд. Его все раздражало. И угрюмое урчание водопроводных труб, не дававшее ему уснуть до полуночи и разбудившее в шесть утра. Или это соседи сверху ранним подъемом его разбудили? Он уж теперь и не знает, из-за какого конкретно шума проснулся. Дернулся всем телом и тут же открыл глаза, поняв, что не спит.

Он, кряхтя, поднялся, пошел в кухню выпить воды. Долго смотрел в черный квадрат окна, досадливо рассуждая, что в черном квадрате нет и не может быть никакого смысла. Сколько ни таращи глаза, светлее он не станет, не забликует, не ослепит.

Потом он вернулся в кровать. Уснуть больше не смог. Он ворочался, боролся с подушкой и одеялом, они сбивались, падали на пол. Не выдержал, встал и полез под душ. Потом сварил себе кофе, натянул любимую, вишневого цвета толстовку и с чашкой в руке вышел на балкон в надежде немного успокоиться.

Но черно-белый пейзаж за окном, выходившим на северную сторону, вдруг тоже начал его раздражать. И неподвижный лес, частым гребнем торчавший вдали. И машины, длинной гусеницей растянувшиеся на дороге возле дома. И люди – спешившие куда-то, суетившиеся, гомонившие.

Все его раздражало, все казалось унылым, безрадостным и никчемным.

Зачем? Для чего это все? В чем смысл-то вообще?

Машиного звонка, о котором они условились, он тогда еле дождался. Положил в кухне в центре стола телефон и таращился на него как завороженный два с половиной часа подряд в тот самый день, когда они расстались. Отвлекался лишь дважды – к кофеварке и к газовой плите, чтобы приготовить омлет. Через два с половиной часа он понял, что она не позвонит, и пошел в комнату. Сел за компьютер, начал что-то делать, сам себя обманывая и убеждая, что ему все равно.

Она позвонила ближе к ночи, быстро продиктовала ему номера телефонов всех Маринкиных знакомых, с кем она чаще всего общалась. Он еле успевал за ней записывать. Тут же она и простилась, пообещав на следующий день приехать.

Не приехала. Позвонила. Снова – поздним вечером. Можно себе представить, что он передумал за это время?! От того, чтобы прыгнуть в машину и рвануть к ее дому, его удержало лишь то, что они могут с ней разминуться. Так вышло бы еще хуже, и поэтому бессмысленному торчанию под ее окнами он предпочел добровольный домашний арест.

Бродил тенью возле входной двери, слушал стук подъездной двери, а гремела та – будь здоров! С замиранием сердца отслеживал гул голосов на лестнице, звуки шагов. Забыл пообедать, пропустил время ужина. И она все же позвонила.

– Веник, привет, – виновато шмыгнула носиком Маша.

И он тут же представил себе, как она сидит с поджатыми ногами в кресле, на коленях у нее – толстый рыжий кот, она гладит его за ушами, улыбается, потому что говорит с ним – со своим бывшим мужем, и…

Чертовщина! Бредятина! Он не знал, любит ли она так сидеть теперь, как любила раньше. И принято ли в ее доме сидеть в кресле именно так, поджав ноги. Может, противоречит это правилам, заведенным там! И про кота он ничего не знал и даже не мог догадываться. Был он у нее, нет? Это сюда она часто таскала бездомных котят. Выращивала их, ухаживала за ними, потом сплавляла в надежные руки, потому что не любила, когда они становились взрослыми.

– Привет. Ты не приехала, – начал он, но она тут же его перебила, с каким-то непонятным для него воодушевлением выпалив:

– Да, да, извини, тут столько всего произошло!

– Что случилось?!

Сердце его ухнуло куда-то вниз, и от уютных картинок с рыжим котом на ее коленях тут же ничего не осталось. Будто врезал кто-то по этой радужной, милой сердцу мозаике железным кулаком, разнося в разные стороны кусочки яркого стекла и превращая их в гадкий мусор.

– Что случилось, Машенька?! Это он?! Что он с тобой сделал?!

– Веник, не паникуй! – рассмеялась она почти весело, и это насторожило его еще больше. – Все нормально!

– Почему же тогда ты не приехала? Не позвонила?

– Вот звоню! – Она опять засмеялась. – Какой же ты паникер, Веник! Говорю тебе, все хорошо!

– Почему ты не приехала? – повторил он настойчиво.

Ее смех ничего не исправил, Вениамин запаниковал еще сильнее и острее. Он сразу почувствовал какой-то подвох в ее веселости. Какой-то неправильной была ее веселость, она несла в себе угрозу.

– Почему ты не приехала?

Он повысил голос, потому что Маша не ответила ему, а заговорила в сторону, с кем-то еще, с тем, кого он не видел, зато кого остро ненавидел. Он явственно услышал имя – Алекс!

Что происходит?! Что случилось с тех пор, как она вышла из его машины, выплакав ему всю свою душу и не проронив при этом ни слезинки?! Что-то изменилось?!

Да…

– Я не могла, потому что у нас были гости, Веня, – ответила наконец Маша ровным, спокойным голосом, даже, можно сказать, безмятежным.

– Гости? Пир во время чумы?! – Его заколотило от какого-то непонятного бешенства.

– Да нет, гости не в том смысле слова. – Она вновь сказала еще что-то, но не ему. – У нас был Горелов, Веня.

– Горелов? – Он удивился. – Что это ему у вас понадобилось? Приходил Алексея арестовать?

– Нет, что ты! Он явился с извинениями. С Алекса сняты все подозрения. И… В общем…

Она замялась, запнулась, вздохнула, пробормотав: «О господи!» Потом снова позвала мужа по имени, с милым, утробным смешком. Ему ли не знать, что этот смех означает!

Он повесил трубку.

Все стало ясно. Он ей больше не нужен! Он опять больше не нужен ей! Надобность в нем отпала. Спасать ему больше некого. Ее милый Алекс – вне подозрений. Если сам Горелов явился к ним в дом с извинениями, значит, у следствия появился некто, кто Алекса в нужной строке подозреваемых заменил.

И кто же это, интересно? И почему Горелов ничего не сказал, не позвонил ему? Они же договорились – искать убийцу вместе, раз уж так случилось, что обе их бывшие женщины оказались рядом, когда прогремели те страшные выстрелы. Договорились, а вот теперь Горелов договоренность свою нарушает! Не может простить ему своего провала в кофейне? Ну и черт с ним, с Гореловым этим, он ему тогда тоже про номера телефонов Маринкиных друзей и знакомых ничего не скажет! К Маринке господин Горелов никакого отношения не имеет. Он же не ее убийцу ищет, так? Он ищет убийцу своей бывшей жены? Правильно? Да, правильно. И какое отношение в этом случае имеют Маринкины контакты к господину Горелову? Никакого! И пошел бы он!.. И вообще, пошло бы все…

Почему-то он вновь почувствовал себя оплеванным, как в тот день, когда Маша ушла от него без всяких объяснений. Она снова предала его! Опять кинула, бросила, оставила – с распахнутой от нежности душой.

Господи, как же больно-то, а!!! Он-то думал, что уже никогда не испытает ничего подобного, а вот и нет. А вот вам и повторение. Повторение предательства, повторение той самой боли, от которой сводило судорогой все его тело тогда, свело и теперь.

Вениамин вошел в комнату, оглядел чужими глазами все, что сотворил со своим домом без нее – без Маши. Спросил себя: а зачем ему все это? Не ответил, хотя четыре года ответ находил. Потом вторично спросил: для чего ему все это? И вторично же – тишина в ответ.

Он упал лицом вниз на диван и провалялся так, без движения, не раздеваясь, до утра следующего дня. А утром Маша позвонила:

– Веник, ты как там? Почему ты вчера трубку бросил?

В голосе – ни капли вины либо раскаяния, но и особой радости он не расслышал, скорее озабоченность. Уж не по нему ли красавица печалится? На Вениамина накатил злой смех. Злой, раздраженный, заставивший его ответить ей очень грубо, не по его правилам: