Комната внезапно оживает: будто бы кто-то включил свет, и я не могу перебороть любопытства. Оглядываюсь назад, в темную кишку коридора, но она все также безлико пуста, и вытягиваю шею, чтобы рассмотреть то, что находится впереди, в комнате.
А там…
Комната темна. Но прямо на середину комнаты льется свет — он состоит из множества горящих снежинок, которые льются, сыпятся, медленно опадают пылинками прямо на большой камень, похожий на обеденный стол в нашем имении.
— Ау-у-у! — зову, а сама боюсь, что услышат. Но алкоголь в крови, забредший случайно из-за чертовой Линдси, добавляет смелости. — Кто тут?
Кого я думала тут увидеть? Кто мог явиться из темноты? Сначала все происходящее казалось приятным совпадением, подогревало тайной интерес, потом — чьей-то шуткой, а теперь от открывшегося зрелища по рукам и ногам заструился холодком страх.
И вдруг…прямо на этом каменном ложе вспыхнул огонек. Оранжевый, маленький, он буквально выпрыгнул из сердцевины камня и затанцевал, медленно поднимая свой юркий язычок ввысь, вверх. Но стать больше у него явно не выходило, как бы он ни силился, как бы ни пытался — ему явно не хватало топлива, потому что из камня, как мы знаем, огонь не может не найти себе пищу для пропитания.
— Это я-я-я-я… — прошипел тоненький голосок. — Я-я-я-я…
Удивительное дело, но я сразу поняла, кто это говорит — тот самый огонек, который пытался вырасти, танцуя. И если бы не кувшинчик с волшебным содержимым, то мои пятки уже давно засверкали бы по каменному полу коридоров женского общежития академии, потому что настоящего волшебства в действии я не видела никогда.
— Ты хочеш-ш-шь помочь мне-е-е — струился шепоток от каменного ложа ввысь. — Хоче-ш-ш-шь…
Я пожала плечами.
— А что мне за это будет? — нагловато спросила, а сама с изумлением всматривалась в то, как огонек меняет цвет внутри себя, переливаясь зелеными, оранжевыми, красными, синими искрами, то показывая мне, то пряча свои грани.
Огонек вспыхнул, рассыпался на несколько частей, а после собрался воедино.
— Хочу, чтобы Линдси пожалела о том, что сказала мне! — выкрикнула вперед, снедаемая злостью на предводителя сестринства.
Ответом мне стало согласие — огонек тут же утроился в ширину, и стал похож на экран небольшого телевизора или очень большого смартфона.
В нем, среди всполохов и перемигивания всех частей огня я рассмотрела с удивлением настоящую картинку, которая двигалась, жестикулировала и была очень похожа на настоящее кино, только снятое в черно-белом варианте. Это было изображение со стороны, причем сцены, которая была мне хорошо известна. Вот Линдси говорит мне обидные слова, вот мое лицо перекосила настоящая гримаса ненависти и злости, вот я выливаю на нее пунш и выбегаю из зала.
Картинка сменилась, и я увидела, как сижу в томном одиночестве, прикладываясь к графинчику с коктейлем в темном закутке у лестницы, на замшелом подоконнике, совершенно не боясь испортить свое белоснежное с красными маками платье от Прада, и тут же замечаю след, который ведет меня вперед. Как Алиса из сказки Льюиса Кэролла, я следую за пляшущим огоньком, открываю дверь и стою, разговаривая с настоящим, живым огнем.
И тут картинка меняется. Она становится цветной, что даже удивительно после того, что я видела. Монохром разбивает множество радужных цветов, и это открытие сначала буквально режет глаза, а после, вглядевшись, я понимаю, что происходит: я вижу Линдси. Она одна в своей комнате, с ненавистью срывает испорченное платье. Подходит к зеркалу. Долго смотрит в свое отражение, вытирает салфетками поплывший от пунша макияж.
И тут вдруг отшатывается от него.
Я неосознанно понимаю, что происходит и тоже делаю шаг назад, цепляясь за ручку двери с обратной стороны.
Мне страшно и жутко.
Потому что я вижу, как вспыхивают, словно сухие травинки, ее волосы. Они горят, полыхают, жарят сильнейшим огнем, и Линдси начинает метаться по комнате, призывая помощь, которой, конечно же, нет — ведь в комнате она одна.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Нет! Нет! — кричу я прямо вперед, и тут же буквально прихожу в себя. От ужаса и страха сознание становится ясным и зеркальным, свежим и чистым.
— Нет! Я забираю свои слова назад! — кричу в ярости прямо в глубину комнаты, а от моих слов огонек разрастается, становится больше, шире, шире, и уже буквально выходит за пределы своего каменного алтаря, рассыпаясь снопами искр. — Не хочу! Нет! Пусть все у Линдси будет как прежде!
Я отшатываюсь назад и со всей силы хлопаю дверью, а чтобы она закрылась получше, припечатываю ее плечом. Изнутри комнаты слышится шипение, будто бы на костер плеснули водой, и дверь начинает ходить ходуном.
— Нет! Нет! — кричу я, а сама упираюсь ногами и руками, чтобы то, что осталось в комнате не вырвалось наружу. — Ни-за-что!
Я слышу, как щелкает замочек, и, обернувшись в панике, замечаю, как из сердцевинки замка выскальзывает крохотная искорка. Она падает на камень и шипит, испаряясь. За ней еще и еще одна.
А через мгновение огонь изнутри выстреливает буквально десятком искр, и я понимаю, что больше и дольше сдерживать то, что скрывалось в самой дальней комнате самого дальнего коридора нет сил, и бегу что есть силы по узкому пространству назад, и в то же время боюсь, что заблужусь, потеряюсь, упаду…
Но мне везет и спустя томительные минуты я добегаю до комнат девчонок. Я тут же дергаю дверь той, в которой, как помнится, должна жить Линдси с подругой, и с облегчением вижу, как она выходит из душа, завернув в белое полотенце голову.
— Ты? — делает она круглые глаза.
Я, тяжело дыша, чувствуя невыносимую засуху в горле, выплевываю резко:
— Ты как?
Она принимает позу оскорбленной королевы и сжимает губы в тонкую линию. Поправляет тюрбан на голове, сложенный из махрового полотенца, поддерживает уголок купального халата, который может приоткрыться чуть больше от движения.
— Пришла прощения попросить? — ехидно сужает она свои глаза, становясь похожей на кошку.
— Вот еще! — хмыкаю я, понимая, что все с ней в порядке и нечто из той самой комнатки не успело ей навредить, иначе Линдси вела бы сейчас со мной, конечно же, совсем по-другому.
И тут делаю глаза шире и кричу прямо на нее, вижу, как от моего крика она шалеет и приоткрывает в шоке рот:
— В общежитии — пожар!
— Как — пожар?! — но я уже не слышу ее. Бегу вперед, чтобы сказать девчонкам о том, что нужно спасаться и спасать свои пожитки, а после мчусь в свою собственную комнатку, и выкидываю из окна туфли, ботиночки, ботильоны, босоножки, доставшиеся мне потом и кровью на распродажах, по знакомству, или за очень большие деньги. Но ни в эту минуту, ни намного позже я не говорю о том, что увидела в коридорчике, о котором никто не знал до этой ночи, потому что сразу будет понятно, по чьей вине произошел пожар в женском общежитии академии льда…
#бредущие в темноте
Все эти видения проносятся в моей голове с ужасающей скоростью, приправленные яркими переживаниями той злополучной ночи, когда мы с Бренданом идем по тому месту, что осталось от общежития.
Сгорело довольно много всего, но сейчас уже выставлены строительные леса, и восстановление ведется довольно скорыми темпами, но все равно понятно, что до Нового года тут не справиться — пострадало много комнат и коридоров, а если огонь что-то не затронул, то там все испортила вода и лед, который был вызван магами — преподавателями, вовремя подоспевшими к месту происшествия.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Эй, Кэн, — ступает за мной парень в юбке, перебираясь от одной стены к другой, следуя ровно по моим следам.
— Тшшш, Кромби! — нервно осекаю его, потому что сейчас все мои нервы натянуты до предела, я больше похожа на бикфордов шнур — малейшая искра может вызвать пламя небывалой величины. Иду медленно, потому что сейчас, среди развалин и строительных материалов тот путь, по которому я бежала от странной комнатки, не дается легко и просто. Боюсь заблудиться, заплутать и потерять драгоценное время, которого у Дэна с Лэндоном остается все меньше и меньше…
