горло, но он все же вымолвил, что отца увезли в Лиму.
— А, понимаю… — пробормотал монах.
Он встал, окинул взглядом небо, на котором уже проклюнулись звезды, посмотрел на своего спутника и велел продолжать путь. Вот и главная улица. Мальчик почувствовал на плече легкую горячую ладонь. Чудо, настоящее чудо! Ему захотелось упасть в ноги тощему францисканцу.
У ворот монастыря монах-скрипач сказал ему на прощание:
— Завтра я приду благословить ваш дом. Ступай с Богом.
Франсиско вскочил на мула и, забыв, что тот хромает, пустил его галопом, хотя до дома было рукой подать. Вбежал, кинулся к матери, вне себя от возбуждения плюхнулся на пол и, обняв ее колени, выпалил: «Завтра к нам явится ангел!»
Альдонса слышала об этом чудотворце с трехструнной скрипочкой, но сыну не поверила: «Зачем ему тратить свое драгоценное время и благословлять наш проклятый дом?»
На следующее утро Каталина ушла на реку стирать белье и вернулась к полудню сама не своя — в городе, мол, только и разговоров, что о святом скрипаче-францисканце, который понимает язык животных и творит дивные дела. Люди говорят, что инструмент у него волшебный, а рукава широченные, и вот почему: как-то раз берегом шел караван, путники совсем изголодались; так падре опустил руки в воду и без всяких снастей, просто рукавами наловил столько рыбы, что хватило на всех. А рукава так и с тех пор и болтаются в память о том чуде. Франсиско слушал разинув рот.
Вечером к ним заглянул брат Андрес, спутник скрипача (он уже побывал у монастырского цирюльника и был гладко выбрит, но горб никуда не делся), и сообщил, что брат Франсиско явится, как только закончит дела, и он-де просто зашел предупредить. Альдонса по своему обыкновению подала гостю чашку шоколада и кусок пирога. Тот похвалил угощение и спросил, все ли семейство в сборе.
— Да, всё, — ответила хозяйка.
— Нас теперь раз, два и обчелся, — добавила Фелипа.
Брат Андрес кивнул: он, конечно же, был наслышан. Подобные новости разлетаются быстро. Мать, которая осталась одна с тремя детьми, два раба, опустошенный дом и витавшая в воздухе тревога об отце и старшем сыне, должно быть, производили гнетущее впечатление. Монах жевал пирог, низко склонившись над тарелкой, и от этого горб выглядел еще уродливее. Но собственные немощи францисканца совершенно не волновали: все его мысли занимал Франсиско Солано. О нем он говорил без умолку, пока не стемнело. Это была захватывающая история, похожая на сказку. И тем не менее Франсиско Солано существовал на самом деле, он тому живой свидетель.
Альдонса предложила ему добавки, но Фелипа предусмотрительно убрала поднос: не хватало еще, чтобы дорогому гостю достались одни крошки.
Наконец в пепельном сумраке, окутавшем дом, показалась темная фигура. Когда монах вошел, все встали, а он направился прямо к матери семейства. Потом благословил остальных и сел. Капюшон его рясы был откинут на спину, и свечи, которые Каталина услужливо подвинула поближе, роняли золотистые отблески на продолговатую костлявую голову.
27
Тем же вечером Альдонса, поддавшись внезапному порыву и совершенно забыв, что сама же строго-настрого велела сыну молчать, поведала францисканцу горестную историю супруга.
Франсиско Солано внушал доверие, хоть с виду и был сухарь сухарем. В свою очередь он рассказал, что как-то, находясь в землях, населенных дикарями, совсем ослаб и не мог продолжать путь. Так для него соорудили из веток что-то вроде стула и понесли на плечах. «Представляете, я всю дорогу дремал, только иногда просыпался и думал, что похож на шута, изображающего папу римского. Какая непростительная гордыня! И тем не менее я не отказался от помощи, поскольку действительно нуждался в ней, да и индейцам доброе дело пошло на пользу. Они ликовали, чувствовали себя такими великодушными, такими сильными. Если бы я из скромности остановил их благородный порыв, то повел бы себя как настоящий эгоист. Парадокс, не правда ли?»
Когда скромный ужин подошел к концу, францисканец всех удивил.
— Мои братья ждали, что я погощу в обители, вычистили и вымыли ее на славу. А я туда сегодня не вернусь. Монастырь надлежит содержать в чистоте всегда, не только к приезду визитатора. Но объяснять им ничего не стану, пусть сами попробуют догадаться.
— А где мы будем спать? — спросил Андрес.
— Ты-то в монастыре. А я предпочел бы провести ночь здесь, если хозяева не возражают.
— Здесь?
— Да, в этом доме. Хочу составить им компанию и выразить таким образом свою искреннюю симпатию.
— Но мы недостойны подобной чести! — воскликнула изумленная Альдонса. — Я велю постелить вам в самой лучшей комнате!
— Ни в коем случае, — монах покачал головой. — Ты что же, выгнать меня собралась? Лучше принесите-ка мне корзину побольше. Я переночую на свежем воздухе, под каким-нибудь деревом.
— Но святой отец…
Франсиско Солано смущенно развел руками:
— Время от времени я позволяю себе роскошь поспать без всяких удобств.
Брату Андресу пришлось откланяться.
Каталина убрала со стола, а Альдонса отправилась за корзиной и принесла целых три, на выбор. Однако францисканец попросил хозяйку покуда оставить их и зажечь новые свечи: ему хочется побеседовать с ней и с детьми. Все боязливо уселись в кружок: несмотря на спокойное дружелюбие Франсиско Солано, никто не забывал, что он — высокое духовное лицо. Неожиданную симпатию святого отца к ним, проклятым и отверженным, можно было объяснить разве что его склонностью к парадоксам.
В темноте запели лягушки, светлячки затеплили свои фонарики. Идиллическую обстановку нарушал лишь надсадный, рвущий душу кашель Альдонсы.
Монах рассказал, как познакомился с отцом семейства в Ла-Риохе, и уважительно называл его по имени: «Лиценциат Диего Нуньес да Сильва». Упомянул и о громком процессе над Антонио Трельесом, которого сначала обвинили в том, что пользовал больных, не имея разрешения, а потом и в иудействе (так окончательно и не доказанном). Лиценциат втридорога заплатил за его столовое серебро, чтобы помочь разоренной семье. «Это говорит о том, — заметил Франсиско Солано, что у дона Диего благородное сердце».
Слова францисканца вызвали у Альдонсы очередной приступ кашля. Она захлебывалась слезами и мокротой, не веря своим ушам: какое великое утешение! Исабель и Фелипа подсели к матери и принялись заботливо утирать ей лицо. А Франсиско почувствовал себя глубоко несчастным: его отца, его замечательного отца отняли у них, пытают сейчас там, в Лиме, а может статься, уже вздернули на виселице.
Франсиско Солано положил свою широкую ладонь на голову женщине. Прошептал молитву и сказал, что не следует терять надежду. И пусть не чувствует себя виноватой в том, что сочеталась браком с новым
