шее висели светлые деревянные четки. Голова в накрахмаленном чепце мелко тряслась. Но скрюченная, усохшая фигурка старухи излучала необъяснимую властность. Миновав небольшую переднюю, они свернули налево и оказались в галерее внутреннего двора. Две послушницы подошли и спросили, не надо ли чего.
— Света дайте, — сухо распорядилась монашка и жестом велела матери и дочерям сесть на деревянную скамью. Послушницы принесли и поставили перед ней канделябр. — Не мне, им. Я лучше вижу в темноте.
Исабель и Фелипа опустили свои узелки на пол и скрестили руки на груди. Альдонса раскашлялась и начала извиняться.
— Эти девицы, — произнесла монашка, — просто предназначены для церкви. Не люблю пустые похвалы, но на их месте я была бы благодарна.
— Мы благодарны, так благодарны, — закивала мать.
— Брат Бартоломе много рассказывал мне о добродетелях твоих дочерей.
— Он настоящий праведник, — подхватила Альдонса.
— Святой отец также сообщил мне, что взнос монастырю уплачен.
— Благодарение Господу и Пресвятой Деве Марии.
— Теперь девицам следует привыкать к жизни в этих благословенных стенах.
На землю тихо опустилась ночь. В тесных кельях затеплились огоньки. В воздухе разливался теплый аромат ладана и цветущей жимолости.
— Можете проститься.
Исабель и Фелипа замерли между матерью и монашкой, между миром знакомым и миром неведомым. Они навсегда расставались с прошлым, которое, несмотря на все тяготы, было согрето любовью и озарено проблесками счастья. Прощай, детство, прощайте, девичьи мечты, где нет-нет да и мелькал прекрасный и благородный рыцарь. Впереди ждало смиренное служение Господу. Сестры с тоской окинули взглядом цветники в монастырском дворике, понимая, что теперь долгие, долгие годы только на них и будут смотреть. И будут сидеть на этой самой скамейке, вспоминая момент расставания. В полумраке тенями скользили послушницы. Скоро и они присоединятся к их безгласному сонму.
Альдонса протянула руки и нежно коснулась дочерей. Потом, то кашляя, то заливаясь слезами, крепко обняла обеих, стала гладить их спины, головы, плечи, повторяя сквозь всхлипывания: «Благослови вас Господь». Фелипа. отерев мокрые щеки, попросила у монахини позволения проститься и с братом. Та кивнула и повела их назад, в переднюю. Отодвинула скрипучую задвижку и отворила дверь. На пол легла полоска света от фонаря над входом. Франсиско сидел у стены на корточках, однако тут же распрямился, словно пружина, и так крепко обнял сестер, точно хотел прирасти к ним. Но девицы боязливо высвободились и отстранились. Никогда еще они не казались мальчику такими родными, никогда не думал он, что расставаться будет так тяжело. Неужели Исабель и Фелипа тоже уходят навсегда? Все члены их семьи отпадали один за другим, как отваливаются пальцы у прокаженного.
Домой Альдонса и Франсиско плелись нога за ногу. Мать бормотала «Аве Мария», а сын последними словами клял про себя жирного сукиного сына, который пустил прахом всю их жизнь. Чтоб он провалился вместе со своим мерзким котом. Опустевший дом показался ему совсем мертвым. В комнате мальчик улегся на циновку и стал смотреть в окно, пытаясь разгадать тайну звездного алфавита и прочесть книгу ночного неба. Допустим, немигающие светила — это гласные. Венера, например, — А, а Юпитер — Е. Тогда те, что мигают, — согласные. Нет, что-то слишком много согласных получается. «Так у меня ничего не выйдет». Древние мудрецы прозревали небеса насквозь, как живой организм. Звезды соединяются в созвездия, но и те в свою очередь соприкасаются, накладываются одно поверх другого. Как будто под прозрачной кожей залегают мышцы, под мышцами — кости, а в них — костный мозг. Небесная твердь не плоская, она уходит в глубину, и глубины тоже сияют. Так и тела состоят не только из оболочки, но и из внутренностей. «Может, следует читать небо, как папин трактат по анатомии»?
Франсиско до боли в глазах вглядывался в звездные дали с отчаянной надеждой найти ответ и обрести надежду. Он будет задавать светилам свои вопросы еще много ночей подряд. Много лет подряд.
30
Однажды зимним утром в дом Хуана Хосе Брисуэлы уже на правах собственника явился Эрнандо Торо-и-Наварра, энкомендеро, который выплатил монастырский взнос за Исабель и Фелипу. На новом хозяине были грязные сапоги, нелепо смотревшиеся в сочетании с шелковой сорочкой, синим бархатным жилетом и широкополой шляпой. Этот контраст выдавал в нем внезапно разбогатевшего крестьянина. Торо-и-Наварра не умел читать, но легко мог произвести в уме любое арифметическое действие, был человеком сильным и грубым, с упоением наказывал индейцев, но жалел больных.
Он обошел помещения и велел очистить их от старья. Стая слуг тут же разлетелась по комнатам и в мгновение ока перетащила немногие оставшиеся там сундуки, стулья, кровати и прочий скарб в глинобитную хибарку Луиса и Каталины. Торо-и-Наварра снова осмотрел свои новые владения и внезапно обнаружил женщину и мальчика, которые сидели на бревне под голыми виноградными лозами. Вскоре привезли его собственную мебель, казавшуюся роскошной по сравнению с барахлом, вынесенным на задворки.
Брату Бартоломе пришлось вмешаться и попросить энкомендеро позволить матери с сыном пожить на старом месте хотя бы до весны. Новоявленный богач отвел им угол в загроможденной каморке; чернокожая чета все равно больше не могла там оставаться и отправилась гнуть спину на бескрайних плантациях доминиканцев, пополнив легион тамошних рабов.
Из-за холода и дождей клетушку приходилось постоянно отапливать жаровнями, а белье сушить внутри. Альдонсе становилось все хуже. Франсиско по-прежнему трудился в монастыре и, прежде чем вернуться к матери, всегда ухитрялся спрятать под рубашкой то несколько фруктов, то ломоть хлеба, то кусочек сыра или какой-нибудь холодной снеди. Не то чтобы мальчик был таким уж ловким воришкой, просто, когда он таскал еду, монахи, работавшие на кухне, принимались усердно считать ворон.
Глухой, мучительный кашель Альдонсы не предвещал ничего хорошего. По ночам Франсиско затыкал уши, чтобы его не слышать. Лежа без сна с закрытыми глазами, он знал, что мама сидит в кровати, вены у нее на шее вздулись, а лицо посинело. Однажды она проснулась на рассвете от сильной боли в боку, как будто под ребра воткнулся нож. С помощью сына перевернула тюфяк, пропитанный тяжелым запахом болезни, но никаких острых предметов не нашла и сказала:
— Нет, это не нож. Это смерть моя.
Мальчик кинулся звать на помощь. Пришла супруга нового хозяина, проявив тем самым необычайное милосердие. Увидев, что происходит, она всполошилась, велела положить на лоб больной холодный компресс и послала за доктором. Врач уселся на низенькую скамеечку, пощупал Альдонсе пульс, осмотрел глазные яблоки, похлопал по щекам и попросил отлить немного мочи из горшка в прозрачную склянку, чтобы разглядеть на свет. Потом порекомендовал пить овощной
