Уставясь на запад, где огненный вал,
Из гроба на вахту встает генерал.
О, ветер залетный, скиталец полей,
Здесь родины слава — склонись перед ней.
Лежат здесь герои в обнимку с землей,
Но это всё прежний рубеж боевой.
Величьем приказа в просторах горя,
Гвардейцам побудку играет заря.
Здесь все на местах, продолжается бой.
Зарю не затмить пелене дымовой,
Над строем гвардейцев не властна гроза,
Гранитную мощь не проточит слеза, —
Бессмертье, рождаясь в громах грозовых,
Как стяг, осеняет друзей боевых.
Доспехи из меди с дубрав сорвала
Осенняя стынь, их раздев догола,
Чтоб на золотых коромыслах своих
Снегов натаскали для вьюг молодых.
И, словно орел над изломами скал,
Бессонный, на запад глядит генерал.
Он видит: в свинцовом морозном дыму
Склонясь треуголкой к коню своему,
Плывет император под вьюгою злой,
Навеки прощаясь с российской землей,
И волоколамским снежком голубым
Поземка следы заметает за ним.
Свивается клубами пушечный дым,
Бегут батальоны под небом седым,
Копыта вминают их в мерзлый песок,
Но топит виденье железный поток
Немецких дивизий... Они наяву —
Трехглавой змеею текут на Москву.
Лежит в изобилье осеннем страна,
Земля свои злаки несет ей сполна:
Деревья несут ей роскошный свой плод,
Оружье для воинов город кует,
И каждая область, любое село
В ней мощных и доблестных множит число.
Они охраняют преддверье Москвы,
Долины, и рощи, и шелест травы.
Вот молния блещет, и рушится гром,
И свищут ветра ошалелым свинцом,
Надвинулись танки на гребень крутой
Упрямой, тяжелой железной грядой.
Орел размышляет ли долго, когда
Приметит змею у родного гнезда?
Сын станет ли мешкать, когда его мать
Голодные волки придут растерзать?
Гвардейцам ли думать о смерти в бою —
Им родина душу вручила свою.
Перевод Р. Морана
2
Разорванной лошади вздувшийся круп,
Со скрежетом танк наезжает на труп,
Стволы его пушек клыками торчат,
И буквы «Нах Москау» на брюхе рычат.
Он лапами роет рудую листву,
Вынюхивая магистраль на Москву.
Он рушит деревья и землю грызет,
За ним и другой проползает вперед.
Вон целый табун попер наугад, —
Как дымные факелы, избы горят,
И танки ревут, натыкаясь на рвы:
«Москва! Где Москва? Далеко ль до Москвы?»
Кленовые листья, как смерч золотой,
Кружат по равнине, огнем залитой,
Нагие березы срываются с мест
И мечутся, как привиденья, окрест,
И ветер гудит средь бугров и яруг, —
Не пахнет ли здесь чертовщиной вокруг?
То роща катится в овраг кувырком,
То вдруг погрозится бугор кулаком,
То речка студеною саблей блеснет,
Дорогу, как молния, перечеркнет.
Равнина то вкривь повернется, то вкось,
А может, им сбиться с пути довелось?
Двухверстку! Скорее! Дорога верна —
Она пролегла до Москвы, как струна,
Сквозь дымы пожаров, сквозь стоны и плач.
И в собственном танке проносится вскачь
Приказ, заключенный в сургучный пакет,
За ним бутафория едет вослед.
Мундиры, шинели по рангам лежат.
«Когда ж долгожданный московский парад?
Когда на бортах заблистают кресты?»
И череп, к биноклю прильнув, с высоты
Округу в глазницы вбирает до дна,
Но нет, ниоткуда Москва не видна.
Лишь ветер да вьюга до края земли...
Урочные сроки пришли и прошли...
От злобы уж лопается барабан.
Соскучившись, тянутся в тусклый туман
Тромбоны, висящие вниз головой,
Но ветер вбивает им кляп снеговой.
«Где хриплые марши разбойничьих орд,
Ворвавшихся с воем на площадь Конкорд?
Что медлят секиры в руках палачей,
Казнивших в застенках варшавских ночей?
Где пламя, бурлившее по площадям,
Сжиравшее храмы твои, Роттердам?»
«Ты, череп, видать, заплутал средь дорог,
Могилу ты ищешь? К ней путь недалек!
Тебе ее рыли гвардейским мечом
На Волоколамском шоссе ледяном, —
Увенчаны блеском полуночных звезд,
Кремлевские башни вступают на пост».
Перевод Р. Морана
3
Гвардейцы, воители русской земли,
Дозором в траншее глухой залегли.
Их шлемы подобны стальным куполам,
Шинели — туман по осенним полям,
Их лица обветрены гневом. В те дни
Неделями не отдыхали они.
В баклагах водица, буханка в мешке —
Едят, полулежа на волглом песке,
Вот с воблы сдирают шершавую медь,
Вкусна, хоть совсем незатейлива снедь.
Недавно они разгромили отряд,
Сердца еще пламенем боя горят.
По вкусу краюха ржаная, когда
Прервалась на миг боевая страда.
Врагов было больше в семь раз. Но в семь раз
Сильней был суровый гвардейский наказ.
А сердце не знало в железной груди,
Что самое грозное ждет впереди.
И вспомнил один Казахстана простор,
Там солнце еще горячо до сих пор.
Другой по Кавказу украдкой вздохнул:
«Заждался ты гостя, родимый аул!»
Но сыщется разве роднее очаг,
Чем этот окоп средь лесов и бочаг?
Украинец, русский, казах и узбек, —
Но спаяна боем судьба их навек.
За кровь белоруса отплатит грузин,
За кровь украинца — Киргизии сын.
И в братстве суровом они как в броне,
Судьба их спаялась в смертельном огне.
Снег тычется слепо в туманную ширь,
И ветер ведет его, как поводырь.
Березы ли плачут, тоски не тая?
Иль птицы умчались в чужие края?
Нет, мечутся рощи и реки, спеша
Проститься с гвардейцами у рубежа.
Осеннего ветра немолкнущий звон.
Не будет родимый простор осквернен.
Кругом всё торжественно, просто, легко,
Хоть песней лети в эту ночь далеко.
Снега вопрошают: Россия, ответь,
Почему так легко за тебя умереть?
Дозорный в траншею вернулся. «Друзья, —
Сказал он спокойно, — подсчитывал я:
Штук двадцать их перевалило кювет.
На каждого танк... Да и этого нет,
Ведь нас двадцать восемь! Ни шагу назад!»
И бой принимает гвардейский отряд.
Перевод Р. Морана
4
Над древним Кремлем небеса как шелом.
Столица в морозном тумане седом,
По ней из конца протянулись в конец
Сплетенья ершей; как терновый венец,
Вонзается копьями башенный строй
В рассвет, разлитой над Москвою-рекой.
Москва на походе. На марше Москва.
Звездой осиянна ее голова,
Как шлем запыленный гвардейца-бойца,
Простерлись окопы в четыре конца.
Но мечется даль в огневом колесе:
«Угроза над Волоколамским шоссе».
Там танки ползут, за отрядом отряд.
То охнет земля, то леса завопят.
Качаются черно-стальные горбы,
И танки, шалея, встают на дыбы,
Грозятся бока их крестовым тавром,
И смерть, как погонщик, за вражьим гуртом.
«Москва! Где Москва? Где кварталы Тверской?»
