Родимую землю, одетую в дым,
Уже преграждает он телом своим.
Но только лишь трое осталось из всех,
Идут с ними ветер, и время, и снег.
Грядущее с ними в огне кольцевом,
На Волоколамском шоссе грозовом.
И нимбом бессмертья над их головой
Последний, гремя, разгорается бой,
Взывает к ним кровью залитый простор, —
Вот рухнули двое, сраженных в упор.
На снег молодой, обессилев, легли,
И скорбь припадает к морщинам земли:
«Пускай всё живое напомнит о нас,
Цветенье пусть будет сказаньем о нас».
Остался один на меже огневой,
С врагами один принимает он бой.
Один — устремленный к ораве стальной
Сквозь пламя и дым над дорогой родной,
Один — против тьмы без мерил и числа.
Как мать, причитая, его обняла
Бескрайняя ночь меж равнин и высот, —
Но неотвратимо на смерть он идет.
Мигает звезда, как маяк, впереди.
Шагает он, руки скрестив на груди,
Шагает — могучий, сквозь снег и сквозь лед.
Вонзается пуля в него, — он идет,
Вторая!.. И третьей свистящий полет...
Но он на врага неуклонно идет.
Земля здесь его. И дорога, и наст,
Он их никогда никому не отдаст.
И кажется, здесь он шагает давно
Сквозь зарево зорь, что от крови красно,
Здесь маршем идет сквозь мороз и метель
Он с года Двенадцатого — и досель...
Идет он — один против бури стальной,
И, словно с поклоном отчизне родной,
На землю он падает, стон затая,
И вот они — все боевые друзья...
Сигнал «В наступленье!» рокочет трубой,
«На запад, вперед!» — продолжается бой.
О родина-мать! Ты для яростных сеч
Вручила гвардейцам прославленный меч,
И дети твои, уходившие в бой,
Прощались, но не разлучились с тобой...
В обнимку с землей полегли они все
На сумрачном Волоколамском шоссе.
1924
Перевод Д. Бродского
ОДЕССА
ОДЕССА
Сентябрь заплетает твой локон
И бедра поит колдовством...
Добудешь ты славу в жестоком,
Крутом поединке твоем.
Ты словно бесценная ваза
В больших, осторожных руках...
Орудия строки приказов
Печатают на облаках.
Натянут твой лук, и, как правда,
Разят твои стрелы в бою.
Скользит к тебе парусник арфой, —
Сыграй на ней доблесть свою!
Притихли и море, и суша.
Гимн славе еще не пропет...
Твой берег щетинист от пушек,
А с пушками рядом — поэт.
Стоят они молча, сурово,
Открыты ветрам штормовым,
И факел звенящего слова
Становится вихрем живым.
Морскою державой, Россия,
Ты будешь во веки веков!
На буйную скифскую силу
Никто не наложит оков.
Одесса! По праву, по чести,
Наш город, горды мы тобой.
«Потемкин» с линкорами вместе
Вступает с фашистами в бой.
И в черных бушлатах матросы
Фашистов сметают с пути.
Одесса! Развей свои косы,
Тельняшку рвани на груди!
Врагу протруби: «Не надейся
На эту полоску земли!
С высот моих белогвардейцы
В морскую пучину ушли.
Подвинутся парни лихие
И место вам освободят.
Посланцы мятежной стихии
В подводный проводят вас ад».
Скажи им, Одесса, поведай,
Как в душной, горячей пыли
В сраженье за правой победой
Твои горожане ушли.
Ушли они с песней и хлебом,
И, город родимый любя,
Под Синим сверкающим небом
Погибнут они за тебя.
А те, кто в святом исступленье
В кровавом бою не падут, —
К твоим белоснежным коленям —
К ступеням твоим припадут.
К ногам твоим ластится вечер,
И неба краснеют края...
Ты видишь, как гордо на сечу
Уходит пехота твоя!
Со скалами шепчется море.
Искрится закатная гладь.
Ты выстоишь, город! В позоре
Погибнет фашистская рать.
Твой локон, обласканный солнцем,
Прекрасней бесплотной мечты.
Чужая рука не коснется
Священной твоей наготы!
1943
Перевод Д. Маркиша
БАЛЛАДА О ПЛЕННИЦЕ
БАЛЛАДА О ПЛЕННИЦЕ
В неволю, в кабалу ее ариец продал
И с ней еще троих из одного села.
В батрачках бедная промаялась полгода,
Без имени, под номером жила.
А покупатель проверял — крепка ли
И много ли в ней лошадиных сил?
Он двадцать марок дал. Окупится едва ли!
Недешево на этот раз купил!
Чуть свет она в поля работать отправлялась
И затемно назад едва брела.
И восемнадцати ей не сравнялось,
Когда ее угнали из села.
Вернется ли домой, иль суждено иначе —
На дальней каторге найти могилу ей?
Исходит вся Черниговщина плачем:
Увидит ли своих детей?
Тоскливый путь. Гудят израненные ноги.
Нет восемнадцати счастливых лет.
Пред нею путь страданья одинокий,
Нет прошлого, и будущего нет.
Ее усталый взгляд не освежают слезы.
Она идет, с лица не отирая пот.
До крови удила туберкулеза
Врезаются в девичий рот.
И вдруг летит с площадки волейбольной
Веселый мяч, описывая круг,
Как весть былого, как привет невольный
С любимой родины, из чьих-то сильных рук.
И пленница зажглась воспоминаньем юным,
Сжигающим тоску, и боль, и горький стыд.
Все мускулы ее напряжены, как струны, —
Лишь тронуть, и она, как песня, зазвучит.
Она летящий мяч перехватила взглядом,
Ее на миг умчало забытье, —
Она бежит к мячу, он скачет рядом
И ластится, касаясь рук ее,
Уже почти в руках, она его схватила,
Порозовев, дыханье затаив...
Отброшен заступ. Горе отступило.
Чужбину, голод, боль затмил порыв.
Не сердце ль вырывается с дыханьем?
Она глядит кругом, на миг ослеплена.
Жизнь засияла вдруг, как на рассвете раннем,
Вернулась юность, расцвела весна.
И чудится — под ветерком весенним
С друзьями пленница встречается опять,
Она оглушена оркестром, шумом, пеньем,
Ее удар! Ей начинать!
Ей стадион мерещится зеленый,
Весенний день. Лучистый. Голубой.
Она кидает мяч, она следит влюбленно
За ним, за ним — за радужной судьбой.
И всё! Теперь ее не ужаснуть ни бранью,
Ни истязаньями. Тиха, строга, бледна,
Закинув голову, она стоит одна.
К ней палачи бегут — она недвижна, прямо
Глядит в упор, ей муки не страшны.
Удары падают, как будто камни в яму,
Где люди заживо погребены.
На стиснутых губах лишь капли крови,
А бьют безжалостно, во весь размах...
В хлеву прильнула к дремлющей корове,
И застывали слезы на глазах.
И снова день — чужой, скупой, суровый,
Немецкий день — неодолимый год.
И вот пред нею покупатель новый,
Рабыню господин соседу продает.
По дружбе уступает, по соседству.
Теперь и двадцать марок взять нельзя.
А пленница еще не распрощалась с детством.
Застенчиво потуплены глаза.
