гласную, так что его произносить я и не пытался.
Поначалу мы хотели было прозвать его в честь одного персонажа комикса, немного похожего на Элмера Фудда[61], злого мистера Мксюзтплка из Пятого измерения, который превратил жизнь благородного Супермена в сущий кошмар и проказничал до тех пор, пока Оле Зупе хитростью не заставил его произнести свое имя задом наперед: Клптзюскм, отчего тот наконец вернулся обратно в Пятое измерение; но поскольку мы сами так и не научились говорить Мксюзтплк (не говоря уже о Клптзюскме), то от этой идеи пришлось отказаться.
– Будем звать его просто мистер Миксер, – ради простоты жизни в конце концов предложил я. – Миштер Микшер Миширш.
Мне было пятнадцать, невостребованное еще семя мешало жить, из чего следовало, что я тогда был способен нахамить человеку в лицо, причем не всегда безобидному, как мистер Месир после инсульта.
* * *
Больше всего мне запомнились его розовые резиновые перчатки, которые он не снимал, кажется, никогда, по крайней мере до тех пор, пока не явился к Мэри-Конечно…
* * *
Так или иначе, когда я в глаза назвал его Микшером, а мои сестры Дурре и Муниза шмыгнули в лифт и громко захихикали, Месир лишь добродушно ухмыльнулся и спокойно кивнул головой:
– О’кей, зовите меня как хотите, – и отправился снова натирать медные ручки и рамы.
Дразниться стало неинтересно, я тоже вошел в лифт, и мы поехали на пятый этаж, распевая во все горло “Не могу тебя разлюбить”, будто Рэй Чарльз[62], правда, у нас получалось хуже. Но мы были в темных очках, так что все равно похоже.
4
Было лето 1962 года, школьные каникулы. Шехерезаде только что исполнился год. Дюрре было четырнадцать, Мунизе десять, но хлопот с ней уже было выше крыши. Частенько мы втроем – вернее, вдвоем, мы с Дюрре; Мунизе очень хотелось войти в наш дуэт, но безуспешно – становились возле кроватки Шехерезады и начинали ей петь.
– Никаких дурацких детских песенок, – решительно заявила Дюрре, и мы обходились без них, потому что заводилой у нас была она, хотя была на год меня младше.
Вместо колыбельных мы исполняли хиты Чабби Чеккера, Нейла Седаки, Элвиса и Пата Буна в собственной аранжировке.
– Почему же ты не идешь домой, торопыжка Гонсалес? – замирая от счастья, голосили мы кто в лес, кто по дрова и при этом скакали и вертели, крутили свой “мешочек хлопка”[63].
Скакали, вертели, крутили до тех пор, пока махараджа Б. из квартиры под нами не поднимался к нам жаловаться на шум, и тогда айя просила, чтобы мы вели себя тише.
– Вот какая джамбалайя, Джамба-айя влюблена! – кричала Дюрре, и Мэри густо, по-настоящему краснела. И мы дружно и плавно – ой-вой-вай – заводили модную в те времена “Джамбалайго”. Но если Шехерезада начинала плакать, то входил отец – голова, как у быка, вперед, из ноздрей дым… Да, тогда нам не помог бы даже волшебный талисман.
* * *
К тому времени, когда отец решил переселиться в Англию всей семьей, я уже год проучился в закрытой школе. Это решение, как и все свои решения, он принял сам, ничего не объясняя и не обсуждая ни с кем, даже с матерью. Вначале, сразу после приезда, отец снял две квартиры в Бейсуотере на одном этаже в довольно обшарпанном доме с названием Грэм-корт, на тихой, ничем не примечательной улочке, которая шла от куинсуэйского кинотеатра “Азбука” до Порчестерских бань. Одна квартира предназначалась для него, а в другой жили мать, три девочки, айя, а на каникулах еще и я. В Англии, где можно было свободно купить алкоголь, отец не стал добродушнее, и потому вторая квартира была для нас в некотором смысле спасением.
Чуть ли не каждый вечер он выпивал бутылку красного “Джонни Уокера”, разбавляя его содовой из сифона. Когда он пил, мать не осмеливалась пересечь лестничную площадку.
– Он строит мне рожи, – говорила она.
Айя Мэри относила ему обед и отвечала на телефонные звонки (если отцу было что-нибудь нужно, он нам звонил). Не знаю почему, но приступы пьяной ярости никогда не были направлены против Мэри. Она говорила, это потому, что она старше отца на девять лет и умеет поставить его на место.
* * *
Но через несколько месяцев отец снял другую, четырехкомнатную квартиру в новом месте, немногим получше прежнего. Это был дом на Кенсингтон-корт В-8, который назывался Ваверлей-хауз. Среди жильцов в доме оказался даже не один, а сразу два махараджи – махараджа П., легкомысленный и веселый, и махараджа Б., о котором я уже упомянул. Квартира для такой семьи была тесная: мать с отцом и крошкой Шухерозадой (как все чаще ласково стали ее называть сестры) поселились в большой спальне, мы втроем в другой, совсем маленькой, а бедная Мэри, как ни стыдно признаться, спала на соломенном тюфяке, который вечером расстилала на ковре в гостиной. В третьей спальне отец устроил себе кабинет, где стояли телефон, Британская энциклопедия, журналы “Ридерз дайджест” и запиравшийся на ключ шкафчик под телевизором. Войти туда можно было только с риском для жизни. Там было лежбище Минотавра.
* * *
Однажды утром мать уговорила отца сходить в аптеку купить что-то для маленькой. Вернувшись, он вошел в комнату, держась рукой за щеку, и глаза у него были, каких я никогда не видел – обиженные, как у ребенка.
– Она меня ударила, – жалобно сказал он.
– Как! Ай боже мой! Что ты говоришь? – засуетилась мать. – Кто тебя ударил? Тебе больно? Покажи-ка, дай я посмотрю.
– Я ничего не сделал, – сказал отец, стоя посреди комнаты, все еще с аптечным пакетом в другой руке, щеки у него горели и стали похожи цветом на Миксеровы перчатки. – Я спросил все по списку. Она сначала была такая приветливая. Я попросил детскую смесь, детскую присыпку “Джонсона”, мазь для десен, и она все принесла. А потом я спросил, есть ли у нее соскИ, и она дала мне пощечину.
Мать пришла в ужас.
– За это?
Мэри тоже возмутилась.
– Что за безобразие! – поддержала она мать. – Я была там, в этой аптеке, есть там сошки, на витрине, большие и маленькие.
Дюрре и Муниза попадали на пол. Они обе катались со смеху и дрыгали ногами.
– Ну-ка немедленно закройте рты, вы, обе, – приказала мать. – Какая-то сумасшедшая ударила по лицу вашего отца. Что тут смешного?
– Быть не может, – простонала Дюрре. – Ты подошел к девушке и сказал… – Тут она снова схватилась за живот и затопала
