«Церковь, — отмечала польский социолог М. Оссов- ская, — как известно, старалась использовать рыцарство в своих интересах. Но христианская оболочка рыцарства была чрезвычайно тонка. Вместо смирения — гордость, вместо прощения — месть, полное неуважение к чужой жизни… Греховные, с точки зрения церкви, поступки можно было легко замолить, уйдя на склоне лет в монастырь. Поскольку и это казалось слишком обременительно, можно было спастись более легким путем: достаточно было одеть умершего рыцаря в монашескую рясу. Господа Бога, по представлениям современников, провести не очень-то трудно».
По словам того же автора: «Обвиняли рыцарей в жадности, в нападениях на путешествующих, в ограблении церквей, в нарушении клятвенных обещаний, в разврате, в битье жен, в несоблюдении правил, обязательных при поединках, в неуважении к жизни заложников, в разорении противников чрезмерными суммами выкупа, в превращении турниров в доходный промысел — охоту за доспехами, оружием и лошадью побежденного рыцаря. Сожалели о невежестве рыцарей, которые в большинстве своем были неграмотны и должны были посылать за клириком, получив какое-нибудь письмо. Не приходится сомневаться, что рыцарский идеал не был интеллектуальным. Зато он предполагал богатую эмоциональную жизнь. Мужчины высыхали с тоски, теряли разум, если не сдерживали своего слова; легко заливались слезами. А для женщин лишиться чувств было парой пустяков…»
Все перечисленные качества имеют отношение к сравнительно малочисленной социальной группе. В ту пору в обществе абсолютно преобладали крестьяне; немало было ремесленников, церковников, бродяг и побирушек. Казалось бы, вовсе не рыцарство должно было определять главные черты эпохи.
Однако рыцари, феодалы стояли на вершине социальной пирамиды. Кто держал в руках меч, тот и был господином. В одном произведении позднего Средневековья приведены такие сетования крестьянина: «Трудом моих рук питаются бессовестные и праздные, и они же преследуют меня голодом и мечом… Они живут мною, а я умираю за них. Им полагалось бы защитить меня от врагов, а они — увы! — не дают мне спокойно съесть куска хлеба».
Облик средневековой цивилизации Западной Европы определялся во многом нравами, принципами, духовными ориентирами рыцарского сословия. На них трудились не только крестьяне, но и ремесленники: их подвиги — реальные и мнимые — воспевали трубадуры, менестрели, барды; их добычей пользовались, подобно вторичным паразитам, бродяги, бездельники, проститутки, разбойники; им прислуживали оруженосцы, лакеи, конюхи, дворовый люд…
Вся эта масса зависимых людей оказывала — невольно — огромное воздействие на привычки, обычаи, нравы, принципы рыцарей. Главным занятием их были поединки, турниры, сражения. Воинская доблесть почиталась важнейшим достоинством. Они как жертвы общественного мнения вынуждены были разыгрывать роль рыцарей без страха и упрека. (Их можно, пожалуй, сравнить с женщинами, готовыми ради моды страдать, рисковать здоровьем.) Повышенная эмоциональность помогала им в единоборствах, сражениях, но вредила в затяжных военных кампаниях и длительных переходах.
Религиозный энтузиазм вдохновлял не так уж и многих. Это показывает история Четвертого крестового похода. Тогда пилигримы вообще не дошли до Святой Земли, даже не попытались отвоевать Гроб Господень у неверных. Они, при подстрекательстве венецианских купцов, предпочли захватить и разграбить христианский Константинополь. Жажда добычи оказалась сильнее стремления к славе и благочестивым подвигам. Иерусалим земной (материальные блага) стал для них желанней Иерусалима небесного (духовных ценностей).
«Поражения, следовавшие одно за другим, — пишет французский историк Жак ле Гофф, — быстрое вырождение мистики крестовых походов в политику, даже в политику скандальную, долго не могли успокоить это мощное волнение Запада. Зов заморских земель на протяжении XII века и позднее будоражил воображение и чувства людей, которым не удавалось найти у себя на Западе смысла их коллективного и индивидуального предназначения».
Мысль интересная. Действительно, отправляясь в крестовые походы, огромные массы людей подсознательно стремиться к наибольшей полноте существования (и в духовной области, и в материальной). Разочарование в обыденной жизни подвигало на поиски ее смысла.
Слишком часто высшие христианские идеалы были только прикрытием корыстных целей, жажды славы и приключений. Но важно уже то, что малообразованные, грубые, наглые, жестокие крестоносцы признавали идеалы как нечто высшее и прекрасное.
В этом проявлялось не столько лицемерие, сколько неспособность — по недостатку разума, из-за дурных привычек — преодолевать свои низменные порывы во имя милосердного Бога. Они более походили на наивных даже в своих лукавствах детей, чем на лицемерных пройдох.
Жак ле Гофф справедливо подчеркнул важную черту средневековых европейцев: «Мало заботясь о благосостоянии, они всем готовы были пожертвовать, если только это было в их власти, ради видимости. Их единственной глубокой и бескорыстной радостью был праздник и игра, хотя у великих и сильных и праздник тоже являлся хвастовством и выставлением себя напоказ».
Впрочем, только ли в те времена было так? Как много великих подвигов и гнуснейших преступлений совершалось ради иллюзорных идей, более или менее искренних убеждений и — не чаще ли всего? — чтобы выглядеть более возвышенным и прекрасным, чем есть на самом деле. Но даже в столь уродливой форме проявляется благоговение к идеалу, признание его высшей, пусть и недостижимой, целью человеческого бытия. Таким идеалом оставался у пилигримов Христос, но уж никак не деньги, злато, комфорт, личное благополучие, здоровье. Хотя, конечно же, было немало крестоносцев, ориентированных на личные интересы, а высокие идеалы оставляющих на дальнем плане.
Сила предубеждения
Предыдущее описание крестовых походов велось с позиций европейца-христианина. Читатель, имеющий самые общие представления о Средневековье и доверительно относящийся к изложению, должен бы проникнуться сочувствием к крестоносцам и неприязнью к «неверным», свирепым и нецивилизованным мусульманам, захватившим христианские святыни. Даже ссылки на малограмотность пилигримов и их злодейства вряд ли сильно поколебали благосклонное к ним отношение.
Такова сила предубеждения. Она относится к феноменам психических установок и в немалой степени содействует вспышкам духовных эпидемий. Формируется она исподволь, в результате постоянных упоминаний, как бы само собой разумеющихся, о «нехороших» мусульманах, «неверных». Читатель невольно принимает такую точку зрения, не задумываясь о том, что с позиций сторонников пророка Мухаммеда нехорошими, жестокими, «неверными» были именно крестоносцы.
В конце I тысячелетия нашей эры победоносное распространение ислама привело к созданию великой империи. В середине VIII века она занимала обширные пространства от Пиренеев до Инда. В нее входила почти вся Испания, Северная Африка, Аравия, Малая Азия, Армения, Персия, Средняя Азия.
Это было не просто завоевание стран и народов, а еще и синтез разных культур. Не христианская Европа, а исламский арабский Восток стал наследником великих достижений греческой философии, римской техники, персидской астрологии и астрономии, индийской математики.
Учтем: в исламе Христос признан как святой. Иерусалим знаменит не только как город, в котором был осужден и распят Иисус, но и как центр иудаизма. И мусульмане вовсе не надругались над Гробом Господним, а просто возвели мечеть Скалы с позолоченным куполом на месте иудаи- стского храма Соломона.
Правда, ко времени крестовых походов исламская империя распалась на ряд более или менее независимых государств. Но они сохранили преемственность той высокой культуры, которая стала характерной для арабского мира.
Волшебный, загадочный великолепный Восток, воспетый в сказках «Тысячи и одной ночи», Багдад и Гарун-аль- Рашид — вот тот мир, расцвеченный фантазией, но имевший реальные прототипы, на который обрушились жестокие и не обремененные знаниями рыцари Креста. Они выглядят варварами, стремящимися покорить более культурные народы.
…Пожалуй, после таких пояснений симпатии читателя будут на стороне мусульман, а не крестоносцев. Хотя у человека европейски образованного, воспитанного в системе христианской культуры, все равно в глубине души сохранится неприязнь к сторонникам Магомета и симпатия к рыцарям Христа.
Каждый из нас в той или иной степени подвластен определенным предубеждениям. Они формируются исподволь под воздействием окружающей интеллектуальной среды, воспитания и образования.
Еще раз подчеркнем очень важное правило пропаганды, создающей так называемое общественное мнение: наилучший эффект дают не логичные доводы, не прямое убеждение «в лоб», не громогласные призывы, а постоянные упоминания вскользь, как бы между прочим.
