— Так что же ты будешь делать, когда вырастешь? — спросил Иг.
Ли затолкал в рот остатки сэндвича и глухо пробубнил;
— Я хочу быть конгрессменом.
— Правда? И что ты будешь там, в Конгрессе, делать?
— Я бы хотел написать закон, говорящий, что безответственных наркоманок нужно стерилизовать, чтобы эти суки не рожали детей, о которых не могут потом заботиться, — сказал Ли без всякого жара.
Иг снова задался вопросом, почему он никогда не говорит о своей матери.
Рука Ли машинально скользнула к крестику, висевшему у него на шее чуть повыше ключиц. Через мгновение он сказал;
— Я тут думал о ней. О нашей девочке из церкви.
— Да уж конечно, — сказал Иг, стараясь говорить шутливо, но даже ему показалось, что вышло как-то резко и раздраженно.
Ли вроде бы ничего не заметил. Он смотрел куда-то в пространство.
— Зуб даю, она нездешняя. Я никогда не видел ее прежде в церкви. Наверное, она кого-нибудь здесь навещала. Можно поспорить, что мы никогда ее больше тут не увидим. — Он помолчал, а потом добавил: — Та, которая от нас ушла.
Это было сказано не мелодраматически, а с некоторым даже юмором.
Правда застряла у Ига в горле, как кусок сэндвича, который не удается проглотить. Правда была здесь, на кончике языка — к воскресенью она вернется, — но он не мог ее сказать. Но он не мог и соврать, не хватало для этого духу. Он был самый неумелый лгун из всех ему известных.
Вместо этого он сказал:
— Ты починил крестик.
Ли даже не опустил глаза, а лениво подхватил рукой крестик, продолжая смотреть на пятна света, пляшущие по поверхности бассейна.
— Да. И ношу его на себе на случай, если вдруг столкнусь с ней, продавая журналы. — Он сделал паузу, а затем продолжил: — Я же говорил тебе про похабные журналы, ну, которые есть у моего шефа в кладовке? Там есть такой «Вишенки», со всеми этими девицами, которые вроде как восемнадцатилетние целки. Это мой любимый тип. Девица из соседнего подъезда. С такой хоть можно представить, что ты у нее первый. Конечно, девицы в «Вишенках», они не настоящие целки. Достаточно посмотреть на них. У них татуировки на бедрах, слишком подкрашенные глаза и имена как в стриптизе. Они просто одеваются на этих снимках под полную невинность. На следующем снимке могут одеться как сексуальные полицейские или еще что, и это все тоже липа. Вот эта девушка в церкви, она взаправдашняя. — Ли приподнял крестик с груди и потер его между большим и указательным пальцами. — Увидеть что-нибудь настоящее — блин, как я торчу с этой мысли. По-моему, большинство людей ни фига не чувствуют и половину того, что якобы чувствуют. Особенно девицы — они меняют свои точки зрения, как одежду, просто чтобы парням было интересно. Вроде как Гленна — чтобы я не ушел, иногда мне дрочит. Это не потому, что ей нравится мне дрочить. Это потому, что ей не нравится быть одинокой. А вот когда девица теряет невинность, это ей, может быть, и больно, но это настоящее. Возможно, это самое настоящее, самое личное, что можно увидеть в другом человеке. Тебе интересно, кем она будет в это мгновение, но в конце концов ты преодолеешь всякое притворство. Вот о чем я думаю, когда думаю об этой девушке из церкви.
Иг жалел уже, что съел половину сэндвича. Крестик на шее Ли поблескивал в солнечном свете, и, когда Иг закрывал глаза, он продолжал его видеть, серию остаточных изображений, сигналивших какое-то жуткое предупреждение. У него начинала болеть голова.
Открыв глаза, он спросил:
— Так что, если с политикой не получится, ты будешь зарабатывать на жизнь, убивая людей?
— Наверное.
— Как ты будешь это делать? Насколько ты к этому готов?
Иг ломал голову, как он сам убьет Ли, чтобы получить обратно крестик.
— О ком ты говоришь? О какой-нибудь тетке, задолжавшей своему дилеру? Или о президенте?
Иг долго, медленно выдохнул.
— О ком-нибудь, знающем о тебе правду. О ключевом свидетеле. Если он будет жить, ты пойдешь в тюрьму.
— Я бы сжег его прямо в его машине, — сказал Ли. — Подложил бы бомбу. Я стою на обочине через улицу от него и смотрю, как он садится за руль. В тот момент, когда он трогает с места, я нажимаю на пульте кнопку, так что после взрыва машина еще продолжает ехать, большая горящая развалина.
— Секундочку, — вспомнил Иг, — я хочу кое-что тебе показать.
Не обращая внимания на удивленный взгляд Ли, он встал и побежал в дом. Вернулся он минуты через три, сомкнув правую руку в кулак. Ли следил, наморщив лоб, как Иг снова садится в шезлонг.
— Посмотри, — сказал Иг и раскрыл ладонь, демонстрируя «вишенку».
На лице Ли, как на пластиковой маске, не появилось никакого выражения, но это безразличие не обмануло Ига, который уже научился его понимать. Иг разжал руку, и Ли, увидев, что у него там, невольно выпрямился.
— Эрик Хеннити сдержал слово, — сказал Иг. — Это я получил за то, что съехал с холма на тележке. Ты же видел индейку, правда?
— С неба добрый час сыпалось Благодарение.
— А здорово было бы засунуть эту штуку в машину? Ну, скажем, в какую-нибудь дохлую развалину. Зуб даю, она сорвет капот. Терри говорил мне, что они изготовлены до ЗЗД.
— До чего?
— До закона о защите детей. Теперешние петарды — все равно что в лужу пернуть. Эти совсем другое дело.
— Как же их могут продавать, если это против закона?
— Против закона только производить новые, а эти еще из старых запасов.
— Так ты это и хочешь сделать? Найти какую-нибудь рухлядь и взорвать ее?
— Нет. Брат заставляет меня подождать до Дня труда, когда мы поедем на выходные на Кейп-Код. Он как раз получит нормальные водительские права и возьмет меня с собой.
— Конечно, — сказал Ли, — это не мое дело, но я не понимаю, почему его голос так уж важен.
— Я просто обязан подождать. Эрик Хеннити даже не собирался отдавать ее мне, потому что, съезжая с холма, я был в кроссовках. Он сказал, что я не был по-настоящему голый. А Терри сказал, что это дерьмо собачье, и заставил Эрика раскошелиться. Так что я перед ним в долгу. А Терри хочет обождать до Кейп-Кода.
Впервые за краткое время их дружбы Ли выглядел раздраженным. Он скривился и поерзал на своем шезлонге, словно только сейчас обратил внимание на что-то, впившееся ему в спину.
— Глупо как-то, — сказал он, — что они называются «Евины вишенки». Лучше было назвать их «Евины яблочки».
— Почему?
— Из-за Библии.
— В Библии только сказано, что они съели плод древа познания. Там нигде не сказано, что это яблоко. Могла быть и вишня.
— Я не верю в эту историю.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
