можно и посадить. Судья Котов многих уже посадил, и многих еще посадит. И поля для гольфа нужны ему, чтобы кое-кто почувствовал холодок в середине груди. Конечно, главное чувство — это гордость. От того, что человек допущен сюда, и встречает здесь других людей из высшего круга. Иногда здесь решаются очень важные вопросы. Но и холодок в груди, а как же? Судья Котов хорошо знает, как на самом деле близко отсюда до следственного изолятора. Машиной километров двадцать, но, по сути, намного ближе.
А собственно говоря, почему судья Котов, глядя на эти самые настоящие поля для гольфа думает про следственный изолятор? Разве об этом он должен думать тихим вечером в пятницу, когда трудная неделя позади, а выходные впереди, и в руках клюшка?
Нет, конечно, не об этом. Но все дело в том, что другой судья, не главный, конечно, потому что главным, как раз является сам Котов, но тоже серьезный человек, спросил, когда выходили из раздевалки, про сына профессора Гущина. Но и судье Котову прокурор района успел доложить. Гущин — мировая величина.
Ну в общем пришлось объяснять, что мальчик сидит и сидеть будет, потому что растлевать малолетних нехорошо, и чтобы папе так и передали. Конечно, каждому неприятно, когда его ребенка сажают в тюрьму, мы все это отлично понимаем. Но если ты воспитал его с такими наклонностями, обвинять нужно самого себя. Может, некоторым кажется странным строгое выполнение закона — ну растлил, не убил же! Может, и можно выпустить. Но человек просто не понимает, он же не профессионал, не юрист… ему кажется, что это все игрушечки. Я ведь не лезу в его биологию. Где там какие инфузории… Не подсказываю.
Теперь все думают, что в законе разбираются. Им кажется, судья просто так судит, по понятиям каким-то, по здравому смыслу… Ну и зря им так кажется. Закон это… ладно, и так все ясно.
Сам судья Котов знает жизнь с изнанки, как мало кто. Его не собьешь, он хорошо все понимает. Рос без отца, мать работала, сейчас на заслуженном отдыхе. В Александровке ей дом поставил. А в молодости не было легко. Все сам. Из армии пришел, на юрфак поступил, все сам.
Однажды шел домой с занятий вечером, обратил внимание на газовую трубу, она шла вдоль стены дома у входа во двор. Сечением семьдесят миллиметров. Сверху на ней по всей длине горкой птичий помет. Посмотрел на высоту горки — сантиметра четыре. Ну и забыл как-то про это говно. А недавно почему-то вспомнил. Специально подъехал, зашел посмотреть. Столько лет прошло, никто говно с трубы ни разу не убрал. И теперь горка сантиметров пятнадцать высотой. Остренькая к верху. А вокруг какой-то хлам. Доски, сарай, старое все. Трухлявое. На окнах занавесочки. И в «наших окнах» кто-то живет. Ничего, мы жили, и теперь они живут. Пусть спасибо скажут, что крыша над головой. У человека крыша над головой, пока его на улицу не выгнали. И вообще он живет, пока разрешают жить. Пусть спасибо скажет.
Ну его нахер, этот гольф… Пойти пивка холодного? У англичан, кстати, на полях для гольфа нет бани с хорошей парной. А тут — пожалуйста.
Когда-то двор казался большим. А в пристройке цыганка жила, мама ее ненавидела. Все боялась, что она сглазит меня. Ничего, не сглазила. Дочка у нее была.
У профессора, что сын сидит, две квартиры в хорошем доме. Наверное, в свое время по линии обкома получил. Для себя одну, для родителей жены — другую.
А в бабки резались прямо серьезно. Сам неплохо играл. Сбивал бабки свинчаткой. Забирал себе. Пацаны во дворе уважали, отдавали без драки.
Бабки… Да, кстати… Вот и пусть профессор продаст одну квартиру, если мальчик такой нежный, не может посидеть годика три. Интеллигенты папа и сын. Хотя по этой статье, да еще в таком возрасте сидеть не очень, зеки быстро приспособят. Судья невольно улыбнулся…
Глава 27
Сон Марины Шульман
Марине приснилось, что она стоит на балконе. Тополя перед балконом шумят очень громко под порывами сильного ветра. Ярко светит солнце.
На балконе напротив через двор ветер развевает сохнущую после стирки одежду, кажется, ее сейчас сорвет и разбросает по двору. Но никто не выходит на балкон, не снимает стирку. В небе огромная туча неестественного темно-фиолетового цвета. Она идет низко, кажется, что над самыми крышами домов. Порывы ветра становятся еще сильнее. Марине очень интересно стоять на балконе и смотреть на это все.
Вдруг ветер налетает с совершенно неожиданной силой, он врывается между домами тучей пыли, веток, листьев, обрывков бумаги. «Ого, — радостно думает Марина, — сейчас ливанет». Налетает еще порыв ветра, где-то с грохотом захлопывается дверь. На балкон напротив выбегает женщина, начинает в панике снимать стирку, ветер прижимает к ее лицу штанину джинсов, которые она держит в руках.
И к Марине на балкон выходит женщина. Она берет Марину за руку, смотрит вместе с ней на вихрь. Солнце гаснет, во дворе становится довольно темно, появляются крупные капли, они летят с неба мимо Марины и женщины, которая держит ее за руку. Капли очень большие и круглые. Где-то далеко неярко вспыхивает молния, гром прокатывается с опозданием, рокочет протяжно, как будто успокаивает бушующую стихию. Ветер утихает. Капли сливаются в один сплошной занавес, неподвижный, отвесно поднимающийся к небу.
— Я не смогу забрать тебя с собой, — говорит женщина, — я не знаю даже, сможем ли мы увидеться.
— Можем видеться так, как сейчас.
— Понимаешь, я очень люблю эту планету. Дело не только в том, что я тут родилась, прожила больше тридцати лет, любила твоего отца и до сих пор очень его люблю. Что я родила здесь тебя. Мое сокровище, которое так от меня далеко. Дело не только в этом. А еще в том, какое здесь небо, посмотри на дождь.
Во сне Марине не казались странными мамины слова. И то, что мама жива, она воспринимала так, как будто это нормально, и ничего странного в этом нет. Хотя много раз была с папой на ее могиле.
— Мама, мне показалось, что ребенок, которого я рожу тебе зачем-то нужен.
— Конечно, нужен. Мне так будет легче перетерпеть то, что я не рядом с тобой. Мы ничего не можем сделать. Это очень грустно. Это очень грустно. И твой ребенок — это все, что мы можем противопоставить обстоятельствам. Не так уж мало.
Когда Марина вышла в гостиную, папа уже не спал.
