В тот день Ренар постучался в спальню супруги, когда Серафина заканчивала укладывать ее волосы ко сну.
– Могу ли я недолго поговорить с вами, дорогая? – спросил он.
– Конечно, – с приятным удивлением ответила Колетт.
Серафина покинула спальню, а граф вошел, держа в руках небольшой кожаный сундучок, и поставил его на постель.
– Милая моя супруга, позвольте сделать вам небольшой подарок именно сегодня.
– Ренар, вы смущаете меня, – произнесла Колетт, действительно смутившись. – Вы и так подарили мне все эти прекрасные вещи, и драгоценности…
– Прежде чем вы продолжите меня восхвалять, посмотрите, что я принес вам. – Граф присел на край кровати; выглядел он усталым. – Может, вам и не понравится вовсе.
Колетт встала, подошла и с любопытством откинула крышку сундучка. Под нею обнаружилась аккуратно сложенная одежда. Недоумевая, графиня извлекла на свет божий сначала шелковую рубашку, затем скромно украшенную вышивкой куртку, дублет, чулки – все небольшого размера, словно… словно на нее.
– Это мужской костюм, Ренар. Но… зачем?
– Моя милая, это мера предосторожности, – проговорил граф утомленно. – Завтра Генрих, да поможет ему Бог, станет мужем Маргариты Валуа. Либо до того, как это произойдет, либо после – я опасаюсь, что в Париже поднимется смута. Мы находимся неподалеку от заставы Сен-Дени. Я попрошу вас отправиться домой рано и быть начеку. Сам я останусь с его величеством, однако попрошу Кассиана побыть здесь. Если смута начнется, вам следует как можно скорее уехать из города, но что вы станете делать в экипаже, в своем неповоротливом платье? Нет, Колетт, вы наденете все это, Серафина вам поможет, а потом вам поможет Кассиан и Бог – и вы покинете город до того, как здесь разверзнется бездна.
– Ренар, неужели вы все еще полагаете… – начала Колетт.
– И чем дальше, тем более убеждаюсь, что прав, – мрачно перебил ее супруг. – Хорошо, что вы остались дома сегодня и не ездили во дворец. Я проехался по улицам. Я видел эту толпу, слышал, что она выкрикивает. Словно душная туча накрыла город. Слишком давно идет эта война, Колетт, чтобы прерваться в одночасье. Наш король рискует, он видит только прекрасную Маргариту, которой также чрезвычайно пришелся по душе, но мне не нравится медовая улыбка короля Карла. Губернатор Парижа, Франсуа де Монморанси, кузен адмирала Колиньи, уехал несколько дней назад – поговаривают, он боится своей же неспособности поддержать порядок в городе. Колиньи и Гизы смотрят друг на друга так, будто вот-вот выхватят шпаги. И эти советники, де Гонди и Гонзага, верткие итальянцы, что-то все время шепчут Екатерине в уши… Вспомните, когда мы отправились сюда, я просил вас слушаться меня. Послушайтесь.
Колетт молчала лишь мгновение.
– Я сделаю все, как вы велите, Ренар, – промолвила она, глядя мужу в глаза. – Я вам доверяю, хотя мне и не хочется верить в мрачные пророчества Идальго.
– Он словно черный ворон, наш дорогой наваррский герой, верно? – усмехнулся граф. – Будем молиться, что он окажется не один, если – или когда – начнутся беспорядки. Что не у одного католика во всем проклятом городе доброе сердце…
– Ренар, вы, должно быть, не спали вовсе, – заметив болезненность лица мужа, с волнением произнесла Колетт.
– Ах, да, – кивнул он. – Все проклятое беспокойство. Мой король пытается сунуть голову в петлю, и мне не все равно, что он это делает.
– Вы его друг, хотя и стараетесь казаться равнодушным. – Повинуясь порыву, Колетт положила одежду обратно в сундучок и присела рядом с мужем на край кровати. – Но у вас доброе сердце, об этом верно сказала баронесса де Левейе. Вы скрываете его, а на самом деле вы любите принца, любите своих друзей, только не… не той любовью, о которой пели трубадуры. Мне показалось, вы не умеете этого говорить, но то, что вы готовы свою жизнь отдать, – красноречиво.
– О, да вы снова меня разгадали, пташка. – Ренар погладил Колетт по плечу. – Как же вы… безнадежно наивны. И непередаваемо добры. Потому вам и кажется, что и другие непременно должны таковыми оказаться. Неужто вам станет легче жить, если вы будете думать, что я лучше, чем есть на самом деле?
– Только если вы мне не расскажете правду.
– Правду о себе? – переспросил Ренар. – Извольте. Я не добр, но я справедлив. Люблю справедливость, сколько себя помню. В юности готов был жениться на ней – да только никак не мог отыскать во плоти, чтобы пасть на колени. А потом мне встретились вы, дорогая, и этого оказалось достаточно. – Ренар снова погладил Колетт по плечу. И она снова не могла понять – играет он с ней, нет?.. – То, что католики плетут заговор против моего сюзерена, которому я клялся в верности, – несправедливо. То, что они хотят отправить на плаху моих друзей-гугенотов, ни в чем, в сущности, не провинившихся, – несправедливо. Вот это мне не нравится. Хотя среди гугенотов тоже встречаются отъявленные мерзавцы, так и среди католиков встречаются будто бы ангелы небесные, вроде этого Идальго… А я где-то посередине. Я и пальцем не шевельну, чтобы молоть языком на политические темы при тех, кого мои слова могут вдохновить, но если моего сюзерена придут убивать – я останусь с ним. И с вами. Потому вы послушаетесь меня и уедете.
Колетт кивнула.
– И все же вы любите их, – чуть помедлив, заявила она.
– Ну, если вы так знаете меня прекрасно, скажите мне тогда, вас я люблю?
Ренар сидел близко, и в свете свечей Колетт видела морщинки у его глаз, темные тени, тяжелое золото пряди волос, упавшей на лоб. Вдруг захотелось коснуться этой пряди, и, протянув руку, Колетт так и сделала.
– Я не знаю, Ренар. Вы женились на мне, кажется, потому, что это была забавная шутка, а может, вам не хватало женской руки в доме, а может, вы заключили еще одно пари. Когда вы мне скажете – тогда я вам отвечу.
– Вечный бег по кругу, дорогая. – Ренар перехватил ее руку и запечатлел поцелуй на ладони. – Отправляйтесь спать и постарайтесь отдохнуть – завтра будет непростой день. И пусть Серафина приберет этот сундучок. Я велю, чтобы лошадей держали под седлом. Помните, вы обещали мне.
– Да, и сдержу слово.
– Потому что долг вам велит? – еле заметно усмехнулся граф де Грамон, но в его словах не содержалось обычного ехидства.
– Нет, – покачала головой Колетт, – доверие.
– Это лучшее, что вы могли сказать мне сегодня, – сказал граф, крепко поцеловал жену в губы. И вышел.
Генрих и Маргарита венчались на паперти собора Парижской Богоматери – на ступенях между миром и Богом, между двумя верами, так и не нашедшими примирения в этот ясный день. Кардинал Шарль де Бурбон сиял в своей алой мантии на фоне серых церковных стен, словно жертвенный костер. Некая нерешительность, сквозившая в его словах и жестах, была замечена теми, кто присматривался; однако Генрих Наваррский и Маргарита Валуа вряд ли относились к таковым – они смотрели друг на друга, словно жили сейчас в своем собственном мире, принадлежавшем только им двоим.
