Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

он изучал конституционное право, деликтное право и гражданское судопроизводство, съедал кусок пиццы за доллар в «Коронет-пицца» на Бродвее и вечером шел заниматься в библиотеке юрфака. Он не посещал учебные группы, предпочитая вечерние занятия в одиночестве. Другие студенты собирались в компании по пятеро-шестеро и делились друг с другом конспектами и таблицами к экзаменам, но он не доверял никому то, с чем лучше справлялся самостоятельно, и к тому же не выносил болтовни об оценках и о том, как бы устроиться в «Крават, Свейн и Мур» или «Скадден Арпс» – крупные юридические фирмы, которые, как он вскоре узнал, считаются наиболее престижными и платят самые большие зарплаты.

По пятницам он собирал учебники и отправлялся на выходные в Ист-Виллидж в квартиру Энджи на пятом этаже в доме без лифта на углу Четвертой и авеню А. Они никогда не оставались на выходные у него, потому что он жил слишком далеко от студии Энджи – комнаты в Нью-Йоркском университете, за пользование которой она в частном порядке платила одному преподавателю, к тому же ее краски и холсты было слишком долго паковать. Путешествуя из университета в Ист-Виллидж и обратно, Джулиан чувствовал, что принадлежит Нью-Йорку, а Нью-Йорк принадлежит ему. Здесь, в отличие от Лоджпола и Миддлбери, он сливался с толпой. Ему нравилось, что он может исчезнуть из университетского пузыря и затеряться среди людей в метро, а потом новым человеком появиться в обшарпанном районе Энджи. И Джулиан действительно принадлежал этому городу: в конце концов, он родился в больнице Маунт-Синай и первый год своей жизни провел в крохотной спальне, выходящей на Риверсайд-парк.

Что касается Энджи, то из девчонки, которая привыкла жить в горах, она полностью превратилась в городскую, и казалось, что она чуть ли не родилась в Нью-Йорке. Рисуя, Энджи по-прежнему надевала испачканные краской джинсы, в которых ходила на школьные уроки изобразительного искусства, – правда, теперь ткань на обеих коленках лопнула, – но на работу в небольшую галерею на Двадцать четвертой улице она брала найденные в комиссионке дорогие сумки, а на вернисажи облачалась во все черное. Она жила с двумя другими девчонками – своей подругой со времен колледжа и ее сестрой. Подруга пыталась пробиться в актрисы и по вечерам работала официанткой, а днем бегала по кастингам на десятисантиметровых каблуках. Ее сестра работала в инвестиционном банке, и Джулиан общался с ней всего пару раз, потому что все время, даже по субботам и воскресеньям, она пропадала на работе. Энджи сочувствовала ей, ведь той, будучи женщиной в мире мужчин, приходилось работать больше, чтобы зарекомендовать себя, и Энджи всегда относила в прачечную ее белье вместе со своим.

Все понимали, что получить работу в таком мире, будь то инвестиционный банк или престижная юридическая фирма, – все равно что заключить сделку с дьяволом, и Джулиан начал задумываться, хочет ли работать в таком темпе и хочет ли вообще подобную работу. Он размышлял, что он может делать, кроме как заниматься корпоративным правом и представлять интересы компаний в суде, и как ему в себе разобраться.

Когда он заговорил об этом с Энджи, она пожала плечами.

– Я не знаю, я всегда хотела заниматься только искусством, – ответила она однажды субботним вечером, когда он задал ей этот вопрос. – Мне выбор дался легко. Мне никогда не хотелось работать в нашем ресторане. Не люблю готовить, да и Лоджпол слишком маленький. Я не хочу жить там всю жизнь.

Они доели ужин, купленный в индийском ресторанчике за углом (такое острое баранье виндалу, что слезились глаза и бежало из носа), и теперь сидели на кровати Энджи, а ее соседка-актриса поставила в гостиной кассету с «Днем сурка». Из-за закрытой двери то и дело доносился смех, и Энджи поглядывала в ту сторону, но Джулиану хотелось поговорить.

– Ну а как ты решила работать в галерее, а не в музее? Или рисовать самой, а не преподавать?

Она снова пожала плечами.

– В галерее интереснее, там всегда что-то происходит. А преподавать мне было бы скучно.

– А почему живопись, а не скульптура или, не знаю, фотография?

– Наверное, помог метод проб и ошибок. Когда я рисую, я манипулирую реальностью и могу вытащить из нее красоту, или усилить ее, или создать. И могу отразить реальность, если захочу. Скульптура вгоняет меня в ступор, мне кажется, что там всё уже создали до меня. А живопись… Ну, я просто создана для нее. Когда я рисую, мне спокойно. Я расслабляюсь. – Она ухмыльнулась. – Ну и скульптор из меня отвратительный.

В Колумбийском университете Джулиану никогда не было спокойно. Хотя студенты юрфака часами обсуждали, какие в самых крупных юридических фирмах минимальные зарплаты и куда лучше всего попасть на стажировку, никто из них по-настоящему не знал, что такое работать младшим юристом или помощником судьи. Джулиан не понимал, ради чего старается, разве что ради работы, и ему, как и всем, хотелось хорошо зарабатывать, но еще ему хотелось, чтобы работа была по душе. Больше всего ему нравилась юридическая клиника по вопросам уголовного права, благодаря которой он понял, что в случае преступлений важно не просто установить виновность или невиновность: уголовное право определяло, где нюансы добра и зла находятся в правовом континууме. Поняв, что правовая система может функционировать, только если у каждого будет адвокат, он впервые задумался об этой профессии. В противном случае нюансы добра и зла будут трактоваться однозначно и никакой справедливости в этом не будет. На первом курсе он получил желанное предложение поработать летом в юридической фирме по корпоративному праву, куда обычно брали только второкурсников, но не слишком обрадовался.

– Джулиан, соглашайся. Ты не узнаешь, каково это, пока сам не попробуешь, – уговаривала Энджи. – Они ведь хорошо платят?

Джулиан кивнул, и Энджи продолжила:

– Можешь оплатить этими деньгами обучение в следующем году, не придется брать столько кредитов. Или можем устроить пляжный отдых. Или всё вместе. А следующим летом устроишься еще куда-нибудь.

Энджи помяла ему плечи, и он откинулся в ее теплые, успокоительные объятия. Она задрала его футболку и поцеловала его в шею, зарывшись носом в ухо, и Джулиан рассмеялся.

– Ты же знаешь, что мне щекотно! – укорил он.

Она снова наклонилась, но он обернулся, схватил ее за руки и тоже стал щекотать. Все сомнения забылись, и они стянули друг с друга одежду. Иногда Джулиан спрашивал себя, не ослабнет ли их влечение, будет ли он всегда так же голоден до нее, а она – до него.

– Погоди, – сказала она и потянулась к прикроватному столику за презервативом. Она дорожила работой и всегда говорила, что если забеременеет, то с карьерой можно будет попрощаться. Джулиан был с ней согласен. Пусть он и не