Он по праву требовал, чтобы все программы концертов и постановок были переведены на русский язык и представлены ему на утверждение. При обсуждении отдельных позиций всегда чувствовалось недоверие Ведерникова. Трудно бывало убедить его в невинности стихов, песен, музыкальных пьес. Попытайтесь, уважаемые читатели, убедить абсолютного невежду в том, что композиторы средне– и западноевропейской классики написали свои композиции раньше 1933 года, а не после прихода Гитлера к власти. Не было у нас никакой энциклопедии, высказывания которой о жизни знатных композиторов могли служить доказательством. Но музыка – дело еще простое и не очень опасное.
Намного хуже стихи. Жили в лагере эксперты, которые знали наизусть десятки и сотни поэм, баллад и пр. и с большой охотой декламировали их. При абсолютном отсутствии художественной литературы на немецком языке спрос на литературные вечера был большой. Наконец, составили первую программу. Знаток знает, что по заглавиям стихотворений трудно догадаться об их содержании. Лингвистам хорошо известно, что дословный перевод заглавий стихотворений к их содержанию может не иметь никакого отношения. Поэтому Ведерников злился, прочитав программу, состоявшую из перечня заглавий. Злился и требовал дословного перевода содержания всех стихотворений.
В лагере тогда жили два человека, уровень знаний русского языка которых позволял им справляться с переводом простых текстов. Перевести стихотворение было не по силам ни мне, я был один из указанных двух, ни другому непрофессиональному переводчику.
Мы решили отказаться от перевода по причине неспособности. Ведерников нехотя отказался от первоначального требования, зато настаивал, чтобы я во время декламации синхронно переводил ему эти стихи. Дело шло о Гете!
С трепетом ожидал я беду на свою голову, сидя слева возле Ведерникова. Не успевая понимать содержания декламируемых баллад и поэм, старался кое-что Ведерникову на русском шептать в ухо. Напряжение было страшное, пот лился со лба и сквозь брови залезал в глаза. Ведерников сидел как каменная скульптура с грозным выражением лица, а я ему рассказывал сказки, которые должен был выдумывать.
Литературный вечер кончился под бурные аплодисменты публики, Ведерников только заметил: «Ну, и Гете сегодня похоронили!» Сказал, да пошел, и в блокноте начальника по политчасти за моей фамилией был поставлен дополнительный красный крест.
Жанна. Март 1947 г.
Жанна в 1946 году.
16– летняя в платье, которое она носила в качестве конферансье
От центрального управления группы лагерей No 469 поступила информация о том, что в начале марта 47-го года состоится соревнование кружков художественной самодеятельности. Для подготовки остается два месяца. Создается комиссия, которая ездит по лагерям, смотрит постановки и эстрады, дает оценки и выявляет победителей по отдельным жанрам. Лучшие кружки и оркестры приглашаются на большую эстраду в г. Горький. Я лично с этой деятельностью не был связан, но наш оркестр был одним из первых, где дирижером и организатором был член актива No2 – Фриц.
Идет слух, что на эстраде будет выступление и кружков горьковского дома культуры. Ищут конферансье со знанием двух языков. Кто такое решение принял не знаю, но из группы кандидатов выбрали меня. Задача конферансье – объявлять отдельные номера программы на немецком и русском языках, так как на эстраду предусмотрено пригласить широкий круг советских граждан. Кроме того, потребуется переводчик для конферансье горьковских кружков.
Ранним мартовским утром веселая компания на грузовой машине отправляется в Горький. Стоит прекрасная погода, солнце слизывает последние клочки снега, воздух нежный как шелк, и настроение ребят соответствует состоянию окружающей среды.
Лагерь в Сормово набит людьми до отказа. Подобные группы приезжают со всех сторон Горьковской области. Организовать отлаженный механизм – задача не из простых. Подсчитывают, сколько всего времени потребуется для всех постановок. Оказывается – не менее 4 часов. Программу постоянно изменяют, определяют порядок и очередность вызова на сцену того или другого оркестра или кружка. Одним словом – лагерь стал похож на улей. Меня озадачили узнать у руководителей отдельных кружков название номера, и что о каждом особенного нужно объявлять публике. Задача сложная и серьезная.
Но вот представление начинается. Число слушателей во дворе лагеря – не менее 2000, и перед выходом на сцену у меня бешеная дрожь от волнения. Но, решительно бросаясь вперед, чувствую то же самое изменение душевного состояния, которое не раз переживал при полете в огне зениток. Боязнь освобождает место трезвому обзору ситуации. Мое первое объявление не проходит без заиканий, но публика реагирует снисходительно.
В то время, как заиграл оркестр, я стою за сценой и отдыхаю. Подходит офицер из командования лагеря, а с ним девушка.
«Познакомьтесь. Это Коля – ваш переводчик. А это Жанна – конферансье кружков дома культуры», сказал он и отвернулся.
Трудно словами передать то чувство, которое лавиной обрушилось на меня. Это была красавица в чистом смысле этого слова, возраста около 17 лет. Стройная фигура в длинном черном платье, голова приподнятая, чудесная прическа и блестящие глаза, походка и все движения напоминают прима-балерину. Стою и смотрю на это явление из другого мира, неспособный найти слова для начала разговора. Зато она без какой-либо застенчивости начинает деловую беседу. Объясняет мне отдельные номера их программы, какими словами, например, объявит их и очевидно исходит из того, что ее слова как следует записываются в мою память. Но так думать было нельзя. У меня начинается паралич памяти, который блокирует в моей голове функции мозга. Я остолбенел от удивления и восхищения. Не знаю, отметила ли она это или нет, но я отдалился от реального мира и далеко находился от событий эстрады в состоянии парения.
Возвращаюсь обратно, когда меня вызывают на сцену для объявления очередного номера программы. Ко мне медленно возвращается нормальная самоуверенность, и соответственно, не слишком быстро развивается акустическая коммуникация между нами. Мой первый вопрос касается ее имени – Жанна. Это же французское имя, и до сих пор я ни разу не встретил русскую с французским именем. Дальнейших тем нашей беседы я не помню. А сам смотрю и смотрю на этот милый образ человека женского пола. Дословно в моей памяти зафиксировались только две фразы.
Стоя друг против друга за сценой, беседуем и погружаемся глаза в глаза. После краткого молчания из меня вырывается негромкий стон, и Жанна спрашивает:
– Коля, что ты вздыхаешь?
Мой ответ:
– Жанна, если бы я был свободный человек, я бы спросил тебя, не пойдешь ли со мной вечерком погулять?
Ее ответ:
– Да!!!!
Никогда в жизни не смогу забыть тембр этого единственного слова. Это было не акустическое выражение согласия, а обнажение души. Одно слово убедило меня в том, что в душе этого ангела что-то произошло, созвучное переживаемым мной душевным турбулентностям.
Близость двух молодых людей разорвалась через два часа. Эстрада закончилась, Жанна окружена членами ее кружка. Меня зовут товарищи, которые уже сели на платформу грузовика. Расстаемся с Жанной без прощания – ужас. Долгие годы она была королевой моих мечтаний. Прошло с этого незабвенного дня 50 лет, и я не перестал мечтать!
Изгнание с политработы.
Ст. Игумново весной 1947 года
Взаимные отношения с начальником по политчасти лейтенантом Ведерниковым после «игрушечного скандала» перед Рождеством не улучшились. Он не мог забыть, что старший антифашистского актива его подвел. Хороший дипломат должен был знать, что струна может порваться под повышенным напряжением. Но я родился в начале мая – Телец, – и тельцы хорошими дипломатами не бывают. Так и судьба шла своей тропой.
Для информации немецких военнопленных в Москве с участием Германского национального комитета свободной Германии издавалась на немецком языке еженедельная газета «Freies Deutschland» (Свободная Германия). Начиная приблизительно с весны 1944 года эта газета регулярно доставлялась в лагеря в нескольких экземплярах. К обязанностям активистов прибавилась и читка этих газет, как мероприятие просвещения немцев в духе социализма и коммунизма. Палитра известий включала в себя информацию о жизни и политическом развитии Германии как восточной, так и западной. Стиль пропаганды многим из нас ну никак не нравился. Недовольны односторонним представлением событий были не только «политически рядовые военнопленные». Слишком уж неуклюже редакция составляла статьи, и тем самым мешала активистам распространять ту идеологию, которую в СССР тогда считали социалистической.
В один прекрасный день Ведерников обращается ко мне:
– Фритцше, будет читательская конференция газеты Freies Deutschland.
