– Ты курсант центральной антифашистской школы?
– Так точно.
– Ты готов бороться за освобождение Германии от фашизма?
– Я готов.
– Тогда ты должен вести борьбу и в лагере.
– Я же вел пропагандистскую работу в прежнем лагере. Зачем меня исключили? Зачем заключили в зону особого режима?
– Надо тебе искупить вину активным действием.
Какую вину, он замалчивает, а продолжает:
– Среди твоих товарищей в лагере есть замаскированные военные преступники. Они хитрые и опасные. Их надо выявить и довести до заслуженного наказания. Ты сможешь нам помочь найти такого рода преступников.
Боже мой, думаю, как уйти от этой мельницы? Что сделать? Пришла в голову отнюдь не пустая отговорка:
– Вы сказали, что они – военные преступники – умные и хитрые. Они тогда давным-давно узнали о том, что я курсант, антифашист. А рассказать антифашисту правдивую автобиографию – это было бы подобно самоубийству. А на самоубийство не пойдет такой человек, которому удалось скрываться под фальшивой личностью уже второй или третий год. Судите сами, я для такой борьбы совершенно непригоден.
Попытался я убедить допрашивающего не двумя-тремя фразами, а целой речью защитника перед судом. Только суть речи представлена выше. Он погрузился в раздумье и, наконец, предложил докладывать об общем настроении военнопленных в лагере. Очень нечестно действовать тайным доносчиком, в этом нет сомнений, но нельзя ли с докладом об общем настроении товарищей добиться исправления неполадок и дефицитов в повседневной жизни?
Такими рассуждениями я постарался утешить совесть, когда согласился «по востребованию докладывать об общем настроении людей в лагере.» Обозревая свою деятельность по данному «контракту с дьяволом», я вспоминаю цыганку-предсказательницу, которая в 1944 году осведомила меня о том, что счастье будет моим спутником, с таким только мелким пороком, что счастье нередко будет представляться спасением из несчастья.
Два раза меня вызывали для доклада, два раза я сочинил доклад с одной только целью – никого лично ни в чем не обвинить. Убедились ли сотрудники оперативного отдела, что от меня толку не будет, или меня просто забыли, или Вера Гауфман (с ней поближе познакомлю читателя позже) решила воспользоваться возможностью доступа к документам в оперативном отделе для освобождения меня от этого бремени.
Но есть сегодня и основание предполагать, что опытный разведчик-профессионал умеет определить по характеру человека годность или негодность его для тайной разведки. Предполагаю так потому, что госбезопасность ГДР в 1961 году наводила справки обо мне. В моем личном деле из архива госбезопасности, которое мне отдали в 1996 году, на первой странице сформулировано задание: «Кандидат поддерживает личные контакты с одним руководящим сотрудником почты ФРГ в г. Ганновер. Перспективное задание кандидата – завербовать данное лицо для сотрудничества с нами».
Кандидат – это был я, а целевое лицо – племянник, с которым имел очень тесный контакт. Он приезжал к нам в гости, переписка бывала очень частая. Согласно документам личного дела, сначала расспрашивали «доверенных лиц» на рабочем месте и соседей моей квартиры (35 листов). Потом в течение полугода подслушивали все мои телефонные разговоры (записи разговоров – 183 страницы). Заключение, написанное после 9-месячной разведки, гласит: «Целевое лицо за прошедшее время в ГДР не приехало. Результат исследования кандидата заключается в том, что надежность его по отношению к поставленному заданию весьма сомнительна. Поэтому дело закрывается».
Личный контакт с представителями данного учреждения за весь период расследования – не состоялся. Я очень благодарен за умную оценку того сотрудника МГБ.
За всю свою трудовую жизнь мне всегда удавалось доказать свою надежность в любом профессиональном деле. Посчастливилось мне в том, что опытный психолог-разведчик убедился в моей не надежности для подпольной работы.
Глава 10: Лаготделение No 469-1 – 1947-1948 гг.
Кабузенко. База трофейного оборудования.
Весна-осень 1947 г.
Н.П.Кабузенко с женой и сыном. 1961 год
Перевели меня в бригаду «вольных» военнопленных, выполнение норм в которой было еще хуже чем на рытье траншеи. В среднем давали меньше 20 %.
«Постарайся улучшить трудовые показатели», – дает мне наставление какой-то незнакомый офицер.
Теперь утром меня выпускают из контингента штрафников, а вечером я должен вернуться в тюрьму в тюрьме. Все же моя жизнь облегчилась тем, что рабочее время сократилось на 8 часов и контакты с начальством участка не запрещались.
Задание бригады – разгружать вагоны, которые поступают из Германии с так называемым «трофейным оборудованием». Позже я узнал, что, прежде чем был установлен объем репарационных поставок в СССР, спецчасти Советской армии начали в советской зоне демонтировать целые предприятия и отправлять оборудование в Союз в виде трофеев, которые не учитывались своей ценностью в сумме репарационных поставок.
На платформах всевозможные аппараты химических производств, измерительные приборы, целые распределительные щиты, металлоґконструкции демонтированных зданий, одним словом – укомплектоґванные цеха химических производств, которые раньше работали рядом с родной деревушкой.
Состав бригады – исключительно «новички», попавшие в плен весной 1945 года. В шутку их называют «последним призывом», т.е. к концу войны прочесали управленческие учреждения, где эти люди отсидели период войны за письменным столом. Практическая физическая работа им чужое дело. Не знают просто, как привести в движение многотонные тяжеловесы без подъемно-транспортных механизмов. В качестве инструмента предоставляют в наше распоряжение: лом каждому члену бригады и железнодорожные шпалы в неограниченном количестве.
Скорость разгрузки вагонов в Союзе имела исключительное значение. Простой вагона сверх положенного времени влечет за собой приглашение прокурора на места, а тот, в свою очередь, щедро раздает свои «подарки». Вагон подали, значит, у тебя есть шесть часов на разгрузку. На базе приобретенных в школе теоретических знаний о законе рычага и за три с половиной года плена, мне удалось освоить кое-какие приемы эффективного использования самого универсального инструмента в России – лома. Кроме того, имелись нормально функционирующие мозги и, что самое главное, желание получить «процентный хлеб» и прочие добавки за выполнение и перевыполнение норм.
Прошло менее недели, и впервые бригада получила полный рацион хлеба. Товарищи удивились тому, что с меньшей затратой физических усилий можно было добиться намного большего результата.
Я конкретно не знал, но все это время чувствовал, что за мной ведется специальный надзор. Немецкий командир штрафной роты, очевидно, имевший хорошие отношения с представителями управления лагеря, открыл мне, что надо мной выдана своего рода анафема. Начальник третьего лаготделения (откуда меня выгнали) добился приказа управления лагерной группы – военнопленного Фритцше никогда ни на какую должность больше не пускать.
«Ты старайся как хочешь, лучшей жизни этим не добьешься», – приблизительно так он сформулировал свое мнение о моем положении.
Но такой уж мой характер: проводить время, не добиваясь конкретных успехов? не мог в плену и не могу до сегодняшнего дня. Успех дает мне крылья, успех восстанавливает физические силы и поддерживает психическую уравновешенность. Я им покажу – таким стал мой девиз. И показал.
В один прекрасный весенний день бригада занята разгрузкой с платформы сварных полутораметровых двутавров длиной 18 метров. Задание нелегкое, есть 20 человек «без правой руки», у каждого из них по лому, а бригадир стоит «руки в брюки» и умственно занимается составлением оптимальной технологии перевода этих стропильных ферм с высоты вниз на полосу возле рельсового пути. Бригада стоит, ждет команды.
Надоело мне ждать, кричу: «Ломы берите, всем наверх, на вагон!»
Сам остался внизу, даю команды, и ферма за фермой спускаются вниз. Недалеко от места события стоит гражданин, наблюдает ход событий. Стоит, не двигается. Делаем перерыв покурить. Тот гражданин приближается и обращается ко мне на немецком:
– Du Brigadier? (Ты бригадир?)
– Нет, бригадир вот там, – отвечаю на русском.
– А ты почему не бригадир?
– Провинился я в сфере политработы.
– Это же не причина исключить человека из трудовой сферы.
Качает головой, уходит. Продолжаем работу. Разгрузку кончаем сравнительно быстро, а вижу, что тот гражданин еще три раза подходит, смотрит, уходит. Работа закончена. Выполнение нормы на 100 % есть, сидим, курим. Опять идет наблюдатель.
– Результат хороший, – говорит, – даже вагон с рельсов не спрыгнул. Скажу нормировщику, чтоб 120 % вам выписал. Но, давайте познакомимся. Я, Кабузенко Николай Порфирьевич, начальник базы трофейного оборудования. Ты по-русски читать, писать умеешь?
