указом № 1481, в пучок. – А ведь это запрещено! Но если я… если мы не имеем права на наши желания, мы что, Республика несчастных людей?
Внизу хлопнула входная дверь.
– Это Петруша! – воскликнула она испуганно и зашептала: – Идите завтра прямо к открытию в Пункт выдачи еды. Там же получите и форму, в соседней двери. Не затягивайте с этим, если не хотите отметку в личном деле.
И она ускользнула домой.
Едва дождавшись назначенного времени, Карасевич постучался в заветную квартиру на первом этаже. Послышались шаркающие шаги, и дверь, как обычно, открылась на ширину цепочки. Во взгляде старушки появилась робость.
«То-то же, старая ты калоша», – удовлетворенно подумал Карасевич, впрочем, никак не подав вида.
– Вы все-таки выследили меня, – проскрипела Паулина Марковна.
Карасевич было набрал воздуху в грудь, чтобы возмутиться, но передумал и сказал новым, лишенным всякой сладости голосом:
– Я не выслеживал, я искал.
– Ищут свое, – возразила старуха. – Чужое выслеживают. Я знаю, за кем вы охотитесь.
– Вы поможете мне встретиться с ней?
– Почему вы решили, что я стану вам помогать?
Карасевич помолчал, подбирая слова.
– Потому что у всего есть срок годности. У молока, у ароматов, у жизни…
Старуха посмотрела на него удивленно, будто он вдруг заговорил на другом языке.
– И пока этот срок не вышел, – продолжил он взволнованно, – молоко должно быть выпито, ароматы должны благоухать, жизнь должна быть прожита…
– Да, – глухо сказала старушка. Ее губы дрожали. – Она сказала мне то же самое, почти слово в слово… Значит, время пришло.
И неожиданно спросила:
– Это же ваш балкон выходит на улицу?
Карасевич кивнул, недоумевая.
– Ждите здесь. – Старушка закрыла дверь у него перед носом.
Через минуту она вернулась.
– Вот то, что вы ищете. – Она вручила Карасевичу металлическую шкатулку. – Не открывайте, пока не соберетесь печь. Иначе ароматы выдадут вас слишком рано. Фелиция придет, только когда вы испечете пирог.
– Тогда воскресенье, полдень, – сказал Карасевич.
Старушка кивнула и протянула что-то круглое, завернутое в тряпицу.
– Возьмите еще это.
Карасевич осторожно отодвинул край полотна и обнажил усыпанную изящными порами оранжевую кожу.
* * *
В воскресенье на улице Десятой годовщины неподалеку от бывшего парфюмерного магазина происходило что-то странное. Прохожие останавливались, задрав головы и принюхиваясь, да так и оставались стоять. Из окон повысовывались, водя носами, удивленные физиономии. На обычно безлюдной бывшей Воскресенской вдруг столпилось народу, как на собрании профсоюза какого-нибудь отдела районной коммунальной службы.
Это пирог уже стоял в духовом шкафу Карасевича и начал выдыхать полифонию ароматов.
– А Петруши с Марусей все еще не видать. – Аделаида в фартуке, перемазанном мукой, то и дело смотрела в окно.
Ее домашние ушли на прогулку, и она страшно переживала, что не успеет скормить им ни кусочка до того, как ее арестуют.
– Не беспокойтесь вы так, мимо не пройдут, – успокаивал ее Карасевич, хотя и сам то и дело выглядывал на улицу и хмурился.
– Накрывать на шестерых? Вы, мои двое, я и сестры Марковны?
– Да, сервиз как раз на шесть персон.
– Вы боитесь? – Аделаида остановилась с чашками в руках.
– Когда совесть чиста, бояться нечего, дорогая Ада.
– А вот у меня не чиста. Но я уже перешла свою линию отреза – я отказываюсь прожить жизнь в черно-белой форме, питаясь кубиками. Я готова сдаться властям, пойти на крест, если угодно. Однако надеюсь сначала наесться как следует.
– Никто не сможет осудить вас, пока вы в ауре нашего пирога. Доверьтесь магии, дорогая.
– Я доверяюсь своему сердцу! – Она расправила плечи и глубоко вдохнула сладкий воздух. – И я впервые за долгие годы счастлива!
Карасевич посмотрел на настенные часы. Длинная черная стрелка прижалась к короткой сестрице под цифрой двенадцать. Тогда он объявил:
– Пирог готов!
Из открывшейся духовки вырвались не просто ароматы, но музыка. Горькие, сладкие, терпкие, кислые партии переплелись и заиграли, как самый буйный диксиленд. А может, и защебетали по-птичьи, как самое нежное дачное утро с молчаливой рыбалкой.
Словно все, что бывает в жизни такого, чего ни за что теперь не вернуть, смешалось в тесто и начинку: вот тебе лет десять, и ты прибежал со двора попить воды, а бабуля затеяла варить варенье и протягивает тебе ложку розовой пенки, не обожгись только, бесенок; или та девушка, с которой ты год боялся заговорить, на вашем первом свидании в кофейне предлагает кусочек своего пирожного на пробу, и ваши колени, как два уголька, обжигают друг друга случайным касанием под тесным столиком; или, может, ты вышел на перрон по приезде в маленький прибрежный курорт и вдруг сразу глотнул прямо из воздуха еще невидимого моря – а это ветерок зачерпнул брызг и пены, и шуршания гальки, и над прохладной глубиной качание красного буйка.
Для каждого в этом аромате было что-то свое, самое саднящее. И все это прогрелось хорошенько, пропеклось, поднялось и полетело ко всем встречным носам, вытянувшимся навстречу и не способным оказать никакого сопротивления.
На улице послышался рокот автомобиля. Аделаида с Карасевичем бросились к окну. Там уже собралась приличная толпа. У входа в парадную остановилась элегантная, хотя и древняя машина с открытым верхом. Из нее вышла высокая, сухая, как галета, старуха в узком платье цвета красного перца чили. Оно буквально обжигало глаза, отвыкшие от ярких цветов. Хлопнула входная дверь, на лестнице зазвучали твердые шаги.
Карасевич кинулся встречать гостью и выглянул из квартиры. Поток крамольных ароматов поплыл по парадной. Внизу переговаривались два надтреснутых голоса – высокий Паулины и низкий Фелиции.
– Жду вас обеих у себя! – крикнул он. – Чай уже настоялся.
– Будь ты проклят! – проскрипела Паулина Марковна на всю свою слабую мощь так, что стало слышно на всех этажах.
Карасевич отклонился назад, как от пощечины. «Да хоть бы ты сдохла уже наконец», – подумал он с досадой.
На лестнице показалась Фелиция. Она смерила Карасевича таким взглядом, будто ростом он был не выше стоптанного сапога и вызывал симпатии не больше, чем свиная селезенка. Карасевич в ответ улыбнулся со всей любезностью.
Не удостоивши его приветствием, Фелиция прошла в квартиру и остановилась посреди гостиной, прикрыв глаза. Ее ноздри раздувались, и, кажется, даже родинка, похожая на кофейное зернышко, подрагивала от удовольствия. Ее белые волосы были противозаконно распущены и уложены по дореволюционной моде в локоны. В те самые безупречные локоны, о которых мечтала Аделаида. Перемазанная мукой, она рассматривала Фелицию с завистью и восхищением.
Все уселись за стол. Почетная гостья положила в рот немного дразнящего теста с разваренными в меду яблоками, медленно прожевала и удовлетворенно кивнула.
– Если б не революция, вы были бы
