— Мне хотелось написать портрет этого мужчины, потому что я любила его, — продолжила она все тем же чужим, хриплым после долгого молчания голосом. — И вдруг почувствовала, что не могу писать. Потому что… люблю его. Ведь я все время глядела на него любящими глазами, а когда стала смотреть на него глазами художника, то увидела в нем двух человек. Я старалась писать по велению сердца, но неожиданно обнаружила в нем не того человека, которого знала. — Тори покачала головой, как будто заново переживая потрясшее ее когда-то открытие.
Девон медленно заговорил:
— Итак, ты любила его до тех пор, пока не написала его портрет. Это ты имеешь в виду?
Тори чуть не рассмеялась ему в лицо. Она была возмущена: уж очень просто у него все выходило. Неужели все долгие месяцы страданий, боли можно было вместить в одну его короткую фразу? Тем не менее она не рассмеялась, а кивнула головой и продолжала, медленно, с трудом выговаривая слова:
— Я должна была это предвидеть, ведь я хорошо себя знала, знала и то, что еще с самых первых своих шагов в искусстве дала себе слово не кривить душой и писать только правду. Я никогда не отступала от этого принципа. И вот, когда я написала Джордана, с моих глаз словно упала пелена, скрывавшая его истинный облик, и любовь ушла.
Тори говорила с расстановкой, чтобы он мог все понять и во всем разобраться.
— Большинство людей, глядя на окружающий мир, видят его словно через стекло, да еще довольно мутное, и нужно многое знать о человеке, чтобы иметь о нем ясное представление.
— Мне понятно то, о чем ты говоришь, — задумчиво сказал Девон. — Мы видим искаженный образ тех, на кого смотрим. И, лишь узнав их достаточно хорошо, начинаем видеть то, что есть на самом деле.
Она согласно кивнула головой.
— В общем это так. Но художник — если только он настоящий — способен миновать эту стадию, стадию познания. И тогда открывается какое-то внутреннее видение, рождающееся из острой потребности заглянуть в самую суть. С каждым шагом, с каждым мазком кисти образ становится все более ясным, и в конце концов не остается никаких иллюзий.
Девон заговорил, и в голосе его слышалось участие:
— А не получилось ли так, что, даже освободившись от иллюзий, твои чувства не изменились? И глаза художника, и глаза любящей женщины по-прежнему видели в нем одного и того же, «первого», человека?
— Да, — словно припоминая что-то, ответила Тори. — Это и было со мной. Однако после я поняла, что позволила чувствам взять верх над тем, что я увидела.
— Тори, но как же…
— Я жила только эмоциями, Девон, я всецело доверяла им. И была не права. Этого нельзя было делать. Понадобилась вся сила искусства, чтобы в конце концов я поняла, что была рабой собственных чувств, диктовавших мне отношение к недостойному человеку.
Глубоко вздохнув, Девон спокойно спросил:
— И какая же во всем этом связь с тем, что ты не хочешь написать мой портрет?
На какую-то долю секунды Тори почувствовала себя загнанной в угол, как преследуемый охотником дикий зверек. Потом, глядя прямо в его глаза, она, не в силах выдержать огромного внутреннего напряжения, прошептала:
— Ты сам прекрасно понимаешь, какая тут связь.
— Тори… — начал он, и голос его прервался.
Тори резко отступила назад. Девон должен все узнать до конца, иначе он может сказать или сделать сейчас что-нибудь непоправимое.
Сдерживая дрожь в голосе, она сказала:
— Девон, вполне возможно, что я должна буду написать твой портрет. Но после этого все может измениться. Я хочу, чтобы ты это понял.
Девон тоже с трудом сдерживал волнение.
— Я также хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я никогда не отказываюсь от своего принципа: всегда оставаться самим собой. И никогда не пытаюсь внушить каких бы то ни было иллюзий на свой счет.
— Ну а что если я сама создаю себе какую-то иллюзию, как это уже было со мной однажды…
— Сейчас ты сильнее, — возразил Девон.
У Тори вдруг возникла мысль о том, что никто из них еще в сущности не сказал другому слов любви, но тут же поняла, что и сейчас их не будет. Еще рано — и для него, и для нее. Она испытывала огромный прилив нежности к этому человеку, который, будто читая ее мысли, понимал и то, о чем она не говорила. Однако вслух она только произнесла:
— Я надеюсь, что да. Девон осторожно попросил ее:
— Ты не могла бы показать мне ту, последнюю, картину, которую я еще не видел?
Тори внимательно на него посмотрела и, будто смирившись с неизбежным, сказала, вздохнув:
— Почему бы и нет? По крайней мере, ты увидишь, как беспощадно правдива моя живопись. Она вон там. — Тори кивком показала на угол комнаты, где стоял последний нераспакованный ящик.
Девон подошел к нему и, взяв инструменты, открыл. Перед тем как вынуть полотно, он нерешительно посмотрел на Тори.
— На твоем месте, — сказал он, — большинство женщин давно бы уничтожили эту картину.
— Возможно, но только если бы они не были художниками. И если бы это не была их лучшая работа, — уверенно произнесла она. — Конечно, здесь есть некоторая ирония судьба, но это действительно моя лучшая вещь.
Через минуту Девон получил возможность убедиться в этом.
Он вынул картину и поставил ее у стены, потом отступил назад, чтобы лучше рассмотреть портрет.
Ничто в картине не отвлекало внимания от изображенного на ней мужчины, потому что фон, представлявший собой какое-то помещение, был написан лишь в общих чертах. Но что касается самого портрета…
Он был очень красив: иссиня-черные волосы, голубые глаза, мужественное загорелое лицо с классически правильными чертами, обаятельная улыбка. Но от внимательного глаза не могло ускользнуть и нечто неприятное, что было в его лице и что безошибочно передала кисть Тори. Что-то тщеславное было в его манере держать голову, искривленные усмешкой губы таили жестокость и эгоизм, самонадеянность, граничащая с высокомерием, читалась в изгибе надменно поднятых бровей. Красота его была внешней. За ней скрывалась пустота.
Тори тихо сказала:
— С тех пор как мы расстались, я не притрагивалась к картине. Это правдивый портрет, Девон. Как бы мне ни хотелось изобразить его таким прекрасным, каким я его себе представляла, правда искусства оказалась сильнее моих чувств.
Девон повернулся к ней, глаза его светились недобрым огнем.
— Где он сейчас? Может быть, где-нибудь неподалеку?
— Нет. Он сказал, что едет в Техас. Я только не знаю, куда именно. А почему ты спросил меня об этом?
Набрав побольше воздуха, Девон решительно произнес:
— Потому что, когда мне что-нибудь угрожает, я предпочитаю первым наносить удар.
