сделала. В голове крутится одна мысль: рано или поздно все тебя покидают.
Пустота
Уже пять дней я не отхожу от телефона, но мне никто не звонит. Почти никто. Вчера звонила мама, она хотела узнать, что у нас нового. Я соврала, что часто играю в карты с дядей. Она больше не спрашивала о нем, что может показаться странным, хотя на самом деле это не так. Они очень разные. Мой дядя ― свободный человек, проводящий всю жизнь в развлечениях и путешествиях. Про маму вы уже поняли. А если нет, это трудно объяснить. У нее с дядей нет и никогда не было ничего общего. Мама рассказала, что посмотрела немецкий фильм, который напомнил ей обо мне. Но сейчас это не имеет значения. На самом деле, сейчас почти ничего не имеет значения.
Последние несколько дней я провела в ожидании его звонка. Ходила к воротам посмотреть, не приехал ли он. Но он все не приезжал. Меня снова начал беспокоить скрип бамбука по ночам, но теперь папина песня и Афонсу уже не помогают. Как и книга «Счастливого старого года». Мне кажется, что я вообще перестала спать по ночам.
Я хожу на индивидуальные тренировки с Эрику. Он заставляет меня приходить в клуб в 5:30 утра и всячески пытается помочь мне научиться плавать баттерфляем. Но ничего не получается.
Солнце еще не встало, и я без особого энтузиазма надеваю купальник. Я чувствую ужасную боль в теле, меня подташнивает. Никогда в жизни так себя не чувствовала. Так странно и пусто, как будто я уже умерла. Не успев повздыхать от счастья и не поговорив о таких глупых вещах, как секущиеся кончики моих поврежденных хлоркой волос. Потому что до этого момента мне все давалось совсем не легко. Я должна была быть сильной. Очень сильной. Но теперь все это в прошлом, потому что Габриэль ушел, и я ощущаю чудовищную слабость. С того дня, как мы поссорились, я думаю о Габриэле каждую минуту. Я знаю, с моей стороны было некрасиво оставить его на лужайке и уехать на его мопеде, а потом еще и попросить его держаться от меня подальше. Но тогда я очень испугалась. Причина в том, что у меня нет опыта в любовных делах, и он мог бы проявить больше понимания. Даже если он ничего не знает и не догадывается, что со мной происходит. Разве он не скучает по мне? Почему он до сих пор не пришел? У меня нет ни сил, ни смелости, чтобы пойти к нему самой. Все, на что я решилась, ― несколько раз звонила ему и бросала трубку, как только мне отвечали. Знаю, это ужасно. Но сейчас вокруг меня нет ничего прекрасного. На мое несчастье, Зорайде уехала с семьей на море. Мэр сначала не хотела ехать, потому что весь город ждал финала Региональных игр, но гостиница была уже оплачена. И они уехали, как это обычно и бывает, ― в самый неподходящий для меня момент. Я не хочу думать о финале соревнований. И вообще ни о чем не хочу думать.
Я прихожу в клуб, снимаю толстовку и слушаю указания Эрику. Или притворяюсь, что слушаю.
– А потом ты делаешь оба движения одновременно, как я тебя учил.
Я не реагирую. Смотрю на ворота бассейна и вспоминаю день, когда мы с Габриэлем впервые встретились. Он уронил ведро с водой на пол. Моя одежда была мокрой. Он улыбнулся мне. Я вздрагиваю от окрика Эрику:
– Давай, Лола. Проснись и сделай то, что я тебе говорю. Это нужно, чтобы освоить БАТТЕРФЛЯЙ. БАТТЕРФЛЯЙ. Это ВСЕ, о чем ты сейчас должна думать.
Я делаю глубокий вдох, прыгаю в бассейн и начинаю работать руками. Знаю, получается неидеально, но я не должна сдаваться. Мой первый заплыв прошел довольно удачно. По крайней мере, мне так кажется. Не знаю, правильно ли я двигаюсь, но плыву я все быстрее и быстрее. Я плыву, и мое дыхание смешивается с дыханием маленького взъерошенного рыжеволосого ребенка, которому около трех лет. Нет, воспоминания не покинули меня. Я больше не чувствую себя такой сильной даже здесь, под водой, где я только и была счастлива с тех пор, как себя помню. Но детские воспоминания понемногу возвращаются, когда я пытаюсь плыть баттерфляем.
* * *
На мне хлопчатобумажное платье с пышными рукавами и юбкой-колоколом. Рядом две куклы с растрепанными волосами, по-дурацки накрашенные фломастерами, ― дети часто делают так со своими куклами. Катарина курит и расхаживает взад-вперед.
«Еще раз, мама».
«Я читала тебе это уже не один раз, Лола».
«Пожалуйста. Еще разочек».
Мама закатывает глаза и улыбается. Это грустная улыбка.
Но все же это улыбка.
«Хорошо. Еще один раз. Я прочитаю только последнюю часть».
Мама разворачивает тонкий полусмятый лист бумаги, исписанный черной ручкой, и читает:
«Сегодня я видел на улице маленькую девочку, которая лепила снеговика».
«Это не папин голос!»
«Конечно, Лола. Это мамин голос. Это я читаю тебе. Твой папа уехал. И прислал тебе это письмо».
Я обиженно надуваю губы. Мама снова закатывает глаза, затягивается сигаретой и начинает читать письмо, которое, судя по всему, прислал мой отец. Теперь она пытается имитировать мужской голос.
«Сегодня я видел на улице маленькую девочку, которая лепила снеговика. Она была милой, но не такой милой, как ты, Лоленок-Желуденок. Я очень скучаю, знаешь? Я приеду в твой день рождения. Но уже сейчас посылаю тебе это платье, чтобы ты в нем кружилась, кружилась, кружилась и не забывала, что ты ― самая милая девочка на свете и всегда такой будешь. По крайней мере, для меня».
Пока мама дочитывает письмо, я кружусь по комнате так, что подол платья развевается, очерчивая круг, и повторяю последние слова папиного письма.
«Самая милая девочка на свете. Самая милая девочка на свете».
Я расплачиваюсь за ошибки, которых, возможно, даже не совершала
Я сижу у ворот фермы, пытаюсь что-то съесть и смотрю на небо Салту-Бониту. Впервые с начала моих каникул на небе нет ни одной звезды. Оно затянуто тучами, темное и немного пугающее. К тому же в последние дни похолодало, а несколько теплых кофт, которые я взяла с собой, уже грязные, потому что я ношу их не снимая.
Сегодня утром я не слишком продвинулась в освоении техники баттерфляя, а ведь скоро финал, время идет. Возможно, не так быстро, как в начале каникул, потому что сейчас,
