и в этом доме, где нет ни запаха готовящейся еды, ни отметок о росте детей на стенах, ни пятен от детских игр на диване, звонит телефон. Должно быть, я проспала тысячу двести часов: я ощущаю в теле тяжесть, голова болит. Вдруг я слышу голос брата, который отвечает на звонок в прихожей:
– Да. Лола живет здесь, да. Тренер? Откуда?
Мое сердце начинает бешено колотиться. Я вскакиваю, бегу к брату и подаю ему знаки, чтобы он соврал ради меня, хотя знаю, что он этого не сделает. У нас с ним никогда не было никакого единения или взаимопонимания. И вообще таких отношений, какие бывают у нормальных брата и сестры. Но я не могу рисковать. И вдруг он поступает очень неожиданно:
– Нет, Лолы здесь нет. Не знаю, понятия не имею. Мама тоже не знает. Хорошо, я передам. Скажите, что передать.
Вот это да! Брат соврал ради меня.
– Это был тренер команды по плаванию из Салту-Бониту.
Я делаю вид, что меня это не интересует, и возвращаюсь в свою комнату. Я не давала Эрику номер домашнего телефона и понятия не имею, как он его узнал.
– Я поняла. Спасибо большое, Рауль.
Мама выходит в коридор и застает нас врасплох. Она могла бы порадоваться, что стала свидетелем одного из первых в нашей семье случаев сообщничества между братом и сестрой. Но, судя по выражению лица Катарины, она, скорее, раздражена.
– Рауль, ты сказал неправду? Лола, это ты его научила? Кто звонил?
Рауль смеется и не отвечает на мамин вопрос. Я делаю глубокий вдох. Закатываю глаза. Мне больше нечего терять. Совсем нечего.
– Это был тренер по плаванию из Салту-Бониту. Я присоединилась к их команде, но не хотела, чтобы он знал, что я здесь. Я солгала, да. Я много лгала. Очень много. Дядя Маркус путешествует, а я все это время была там одна. ОДНА.
Мне сложно понять, какие эмоции отразились на лице Катарины. Она выглядит шокированной, а не рассерженной.
– Путешествует?! Где это он путешествует?
– Я не знаю. Не знаю, мам. По Жалапану, Пантаналу. Какая разница.
Я смотрю на маму с вызовом. Смотрю, как нуждающийся, влюбленный, отвергнутый, бунтующий подросток, который просит соблюдать его личные границы.
– И что теперь? ― спрашиваю я.
Мама отвечает:
– Теперь ты расскажешь мне все остальное. И будешь навсегда наказана.
– Да этот дом ― уже наказание! Пожизненное заключение!
Я убегаю в свою комнату и хлопаю дверью. Мама, видимо, настолько потрясена моим ответом, что на некоторое время оставляет меня в покое. Но покой длится недолго. Она делает для меня банановое пюре и стучится в дверь. Я открываю. Не из-за бананового пюре, хотя это проявление заботы не может меня не удивить. А потому что Катарина очень хочет со мной поговорить. А разговор с матерью ― это для меня что-то новое.
– Ты готова, Лола?
– Готова к чему?
– Рассказать мне, что произошло.
– Ничего не произошло.
– Как это ничего не произошло, Лола? Ты вернулась без предупреждения, лгала, что была с дядей, хотя на самом деле все это время ты просидела одна, а теперь плачешь не переставая. Да, я слышала, прошлой ночью ты плакала. Ты никогда прежде не плакала, Лола. Только когда ты была маленькой и твой…
– Мой?..
Мама замолкает. Я снова начинаю плакать. Удивительно, как легко я сейчас могу заплакать. Я этого никогда раньше не делала. Я лежу на коленях у мамы и плачу. Видно, что она растерялась и не знает, как объяснить мое поведение. И я уже готова поделиться с Катариной своей болью:
– Столько всего было, мам. Я даже не знаю, с чего начать.
– Начни с начала.
Я плачу еще громче. Катарина определенно не из тех, кто любит сахарную вату, любит обниматься и гладить детей по голове. Но почему-то сейчас кажется, что она готова слушать меня. Я не могу говорить из-за слез. У меня дрожит подбородок. Вдруг мы слышим грохот в комнате Рауля. Там что-то упало или разбилось. Мама испуганно вскакивает. Затем она словно вспоминает, что у нее есть кое-что более важное, задумчиво смотрит на меня и произносит:
– Я сейчас вернусь. И ты мне все расскажешь.
Больше всего я злюсь на саму себя. Потому что открылась Катарине и на несколько секунд почувствовала себя ее дочерью, ожидая, что она меня обнимет, приласкает и даже выслушает. Но я знаю и всегда знала, что она не была и никогда не будет матерью, способной на такое ради своих детей, ради других или даже ради себя. Поэтому я никогда ничего от нее не ждала. Или, по крайней мере, старалась не ждать.
Скромное деревце
Я больше не могла сидеть в комнате, но не могла и продолжать прерванный разговор с мамой. Поэтому пошла в спортивный клуб поплавать. Может быть, в бассейне мне станет хоть немного легче. Может быть.
Сегодня идет дождь, поэтому я выбираю бассейн с подогревом. Я надеюсь, что в такую погоду, да еще и в сезон отпусков там никого нет.
Я надеюсь, но это не так. Низа уже вернулась из отпуска и занимается с небольшой группой девочек. Увидев меня, она улыбается. Ее улыбка настолько прекрасна, что я делаю то, что должна была сделать с самого начала, но не могла. Я крепко обнимаю своего тренера. Впервые в жизни я понимаю, что способна на это. Низа удивляется, но виду не подает. Мы стоим обнявшись уже больше двух минут, и в какой-то момент я не сдерживаюсь и начинаю плакать. Низа мягко произносит:
– Купальник на тебе?
Я киваю.
– Тогда поплавай. А потом поговорим.
Я ныряю в бассейн, в котором провела лучшие моменты своей жизни, и на несколько секунд почти забываю обо всем. Здесь, под водой с привкусом соли, царит расслабляющая тишина, и у меня возникает ощущение, что жизнь может наладиться. Но секунды пролетают незаметно. И по мере того, как я все быстрее и быстрее двигаю руками и ногами, ко мне возвращаются воспоминания. Но это не воспоминания о последних днях в Салту-Бониту, самых бурных в моей жизни. Это воспоминания, которых у меня не было, воспоминания о том времени, когда я была совсем маленькой и еще не узнала то слово, с которым не должен сталкиваться ни один ребенок в возрасте до четырех лет, ― по крайней мере, в такой ситуации, в какой оказалась я. Я плыву слишком быстро, как будто пытаюсь увернуться от сцен и образов, которые настигают меня. Образы острые,
