тренировка.
Когда я вбегаю в клуб, у ворот останавливается старый потрепанный дядин фургон «Комби». Из него выходят Катарина и недовольный Рауль: они приехали посмотреть тренировку. Дядя сигналит и кричит мне:
– Я не смогу остаться. Задай им жару, Худышка!
Трое одинаковых лохматых мужчин выходят, чтобы подтолкнуть фургон, который заводится только таким образом. Когда все получается, они с Маркусом Крокодилом уезжают в неизвестном направлении. Должно быть, в какое-то интересное место. За очередными приключениями, в погоню за новыми историями, которые дядя будет потом рассказывать. Я смотрю на удаляющийся фургон и слышу крик Эрику:
– В бассейн, Лола!
Весь город подхватывает:
– В бассейн, Лола!
Я захожу в клуб вместе с Катариной и Раулем. Эта тренировка отличается от остальных. В бассейне ко мне не приходят никакие воспоминания, зато я чувствую себя намного увереннее. Мне странно в этом признаваться, но, кажется, присутствие мамы придает мне сил. Я плыву кролем очень быстро и машу ей рукой, когда достигаю бортика. С баттерфляем дела по-прежнему плохи, но мне приятно, потому что за меня болеет весь город. Весь город, кроме самого важного человека в мире. В моем мире.
Недостающая деталь
Я собираю вещи в своей комнате и пытаюсь отвлечься. Притворяюсь, что все в порядке и что завтра будет самый обычный финал соревнований, такой же, как и многие другие, в которых я участвовала. Мама стучит в дверь. Я не знаю, как, когда и благодаря чему она научилась стучать.
– Заходи.
Катарина появляется с подарком, завернутым в бумагу с Бетси Клэр ― в детстве я очень любила этого персонажа. Да, я помню это. Мама застенчиво протягивает мне сверток.
– Вот, Лола, держи. Думаю, тебе это нужно.
Я распечатываю подарок и обнаруживаю красивый красный купальник. Да, он мне нужен. Но это не все, что мне сейчас открывается. Я не смогу объяснить, что произошло со мной или с моей мамой, но тот факт, что она пришла посмотреть мою тренировку, а потом появилась с этим подарком, заставил меня заговорить. Заставил рассказать абсолютно все, что произошло со мной на каникулах в Салту-Бониту, и назвать причину, по которой я научилась плакать и обниматься. Не знаю, насколько мне могут быть полезны советы Катарины, но такой разговор в новинку для нас обеих. Вот что она говорит:
– Он вернется, моя милая. Мальчики – они такие. Им требуется больше времени.
– Я не уверена.
– Завтра праздник. Ты выиграешь соревнования, и весь город будет ликовать. Думаю, его настроение изменится, и он простит тебя.
Дело в том, что я рассказала маме не все. Но теперь, когда я начала говорить, мне придется идти до конца.
– В этом-то и проблема, мама. Я никак не могу выиграть завтрашние соревнования.
– О чем ты, Лола? Ты всегда выигрываешь. Тебе просто нужно плыть, а это ты умеешь.
– Нет, мам. Мне придется плыть баттерфляем. А я не умею правильно плавать баттерфляем. Об этом знала только Низа. А теперь и Эрику, но он уже поставил меня на комплексное плавание.
Мама подходит, кладет руку мне на плечо и слегка похлопывает в знак поддержки ― это единственный жест, который она использует.
– Как бы я хотела помочь тебе, милая.
При этих словах у меня появляется мысль. На самом деле, эта мысль всегда приходит мне в голову, когда я разговариваю с мамой. Разница лишь в том, что сейчас мои глаза наполнились слезами.
– Если ты действительно хочешь помочь, мама, то расскажи мне о том, о чем я всегда тебя спрашивала, но ты никогда не отвечала. Что случилось с папой? Почему ты спрятала его фотографии и никогда о нем не говоришь? К чему все эти дурацкие тайны?
Молчание. Только теперь это другое молчание. Катарина не делает вид, что ничего не произошло, и не выходит из комнаты. Она смотрит вниз, ее глаза полны слез. Я настаиваю и прошу еще раз:
– Это же и моя история, мам. История моей жизни или, по крайней мере, ее начала. И я имею полное право знать. Разве ты так не считаешь?
Мама опускает голову и плачет. Громко, надрывно. Эти слезы, должно быть, ждали своего часа со второго сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Немного успокоившись, она смотрит мне в глаза и наконец помогает мне собрать воедино кусочки, на которые я разлетелась в тот самый день.
– Он покончил с собой, Лола. Убил себя, совершил самоубийство. Ты была слишком мала, чтобы понять это, и Рауль тоже. У твоего отца была депрессия. У него не было работы. И когда что-то случалось, он начинал скандалить. Он хотел жить по-своему. Он был творческим человеком, Лола. Играл и пел лучше всех. Но не мог зарабатывать этим на жизнь. Потом он впал в отчаяние. Он кричал на меня. Не выходил из дома, не хотел ничего делать, только петь для тебя. Он стал странным, грустным, молчаливым, апатичным. Я перепробовала все, но я устала… И еще я боялась. Я больше не могла это выносить. Поэтому попросила его уйти. А потом случилось то, что случилось. Конечно, я не сказала тебе. Как может мать рассказать что-то подобное своим маленьким детям?
Я кладу руки на плечи матери, пытаясь успокоить ее или даже заставить замолчать. То, что я услышала, потрясло меня. Такое откровение потрясло бы любого человека.
– Мама…
– Дай мне закончить, Лола. Мне потребовалось немало времени, чтобы снова обрести жизненные силы, но я должна была сделать это ради тебя и твоего брата. Сначала я думала, что твой папа ― эгоист. Я приходила в ужас от того, какой пример он вам подает! Трус, неудачник. Оставил меня одну с двумя маленькими детьми. Но я смогла найти свой путь. Я перестала общаться с семьей вашего отца и избавилась от всего, что о нем напоминало. Сегодня эта идея не кажется мне хорошей, но тогда это было единственное, что я могла сделать. Несколько лет спустя, успокоившись, я стала искать информацию о том, в каком состоянии он был перед тем, как совершил то, что совершил, и выяснила, что это была депрессия. Это болезнь, Лола. Я наконец-то поняла, что твой отец не был трусом. Он был болен, и его болезнь, как и любая другая, требовала лечения. К сожалению, мы узнали об этом слишком поздно. Рауль был совсем маленьким, и вскоре после того, как ваш папа ушел, у него началась астма. Знаю, иногда ему удается взять ее под контроль, но твой брат
