взором стояла Витислава – такая сдержанная, строгая и скромная, но окруженная сиянием, видным ему одному… И служба, в которой он не понимал ничего, не казалось ему долгой – напротив, он хотел бы, чтобы она никогда не кончалась, чтобы вновь и вновь взгляд в сторону хора дарил ему наслаждение видеть ее лицо.
* * *
Но вот пение смолкло, народ расступился, давая княгине с приближенными выйти. Только сейчас заметив немцев, Эльга приветливо кивнула, но не остановилась. Вслед за нею и княжной вышла молодая, лет двадцати, женщина в дорогом красном платье, с ней рядом держалась Витислава, как будто они были сестрами. Потом вышел Торлейв с матерью и Влаттой, на ходу кивнул Хельмо и сделал знак: встретимся снаружи. Но чтобы Хельмо его увидел, Рихеру опять пришлось его толкнуть. За ними следовал один из троих обычных сопровождающих Торлейва: смуглый, светловолосый, с орлиным носом Патрокл Орлец. Он и на ходу крестился на греческий образец и шевелил губами, будто службы ему не хватило, чтобы помолиться.
– Сальве! – приветствовал немцев Торлейв, когда они подошли к нему на торжке и раскланялись с Фастрид.
Влатта стояла, как и подобает служанке, со скромным видом позади госпожи, но острый взгляд, пойманный Хельмо, был отнюдь не смиренным. Влатта, хоть и была «дочерью рабыни», крестилась в раннем детстве, от отца Иоанниса в Карше, где тогда еще жила Фастрид со своим двором. Акилина оставалась очень набожной и учила детей молитвам даже в те годы, пока о своей церкви немногочисленные киевские христиане и не мечтали. Дети знали, что перед встречей с Хельги Красным она была монахиней и он забрал ее прямо из монастыря. Взрослые лишь умолчали о том, что это был особый монастырь… Знание молитв доставило Влатте редкую честь – петь вместе с девами из лучших родов, которых обучала «пресвитера» Платонида – жена отца Ставракия.
– Каково поживаете? – спросил Торлейв. – Все ли ладно у вас в Ратных домах?
Сам он выглядел бодрым – ссадины подсохли и затянулись, синяк на скуле лишь слегка выделялся желтым пятном.
– Если ты видишь нас усталыми, мы вчера были в гостях у много добрых людей, – пояснил Хельмо.
Торлейв, поняв, в чем дело, засмеялся:
– Кто же это вас так угощал?
– Добрые люди… Станимир, его сестия и братия, и Звати… зи… зиз… Преподобная Вальпурга фон Айхштетт… Зва-тис-зизи-вна.
– Он говорит о Святожизне, – догадалась Фастрид, пока остальные недоумевали, отчего это немец голосом и движениями рук изображает пчелиный рой.
Хельмо благодарно поклонился – это моравское имя для немца содержало слишком много трудностей. Но тут же сама Фастрид повергла его в ужас, спросив:
– Дочь Предслава или Острогляда?
– Это она… что?
– Их две, – сочувственно пояснил Торлейв. – То есть даже три. Когда-то, еще при Олеге Вещем, Предслав сюда от угров бежал отроком, с матушкой, княгиней моравской Святожизной. Она еще не старой была и за Избыгнева вышла. Хорошая, говорят, была женщина, ее уважали. В ее честь Предслав и дочку назвал, и внучку. И у Мистины старшая дочь Святанка – тоже в ее честь, так Ута захотела.
– Удачный случай привел нас сюда, – учтиво сказал Рихер, не давая углубить в разговор о женских именах. – Наше дело… мы имеем нужду в наставнике, кто поучит нас и наших отцов, – он указал на двух монахов, – беседе хазар.
– Начать я могу, – кивнул Торлейв, и по его бодрому лицу никто бы не догадался, как мало ему хочется обучать немцев. – А после… ну, как пойдет.
– Еще… есть надобность… священные… либри[47] иудеев, – вспомнил отец Гримальд разговор с греком. – Есть ли… мог ли ты найти зама… замар…
Он беспомощно оглянулся на отца Теодора, пытаясь вспомнить слова «самарянские книги», о которых толковал отец Ставракий.
– Либри? – Торлейв удивился и озадаченно посмотрел на мать и на Патрокла.
– Либер, кодекс, волюмен… скриптум… – Отец Гримальд перечислил все известные ему обозначения, но не нашел ни одного славянского.
– Кодекс! – Торлейв сообразил. – Ты про библосы толкуешь?
– Библос? – Теперь отец Гримальд удивился.
Торлейв изобразил руками в воздухе нечто прямоугольное и провел по нему петляющую линию пальцем, изображая буквы.
– О, да, да! Кодекс!
– Я вот кодексов жидинских во сне не видал. – Торлейв покачал головой.
– Козары, – вполголоса подсказал Патрокл. – Там много мудрецов сидит, вере своей учат как-то. У них библосы должны быть.
– В Козарах могут быть, – с сомнением согласился Торлейв. – Но туда идти просто так… не надо вам.
– Сие опасно есть?
– Не так чтобы… Об этом вам нужно с Мистиной поговорить. Он разрешит – его люди вас сведут с кем надо.
– Мистина? – Хельмо оживился; в мыслях в него сверкнул образ Витляны. – Буду рад… мы… повидать такой знатный человек. Ты отвести нас?
– Не сегодня. – Торлейв улыбнулся и качнул головой. – Вчера у него пир был до утра, нынче ему не до жидинов и их библосов.
– Но после?
– После – сведу…
На эти словах Хельмо, глядя в лицо Торлейву, вдруг понял, что взгляд и мысли того уже не здесь: он следил за кем-то в расходящейся из церкви толпе. Обернувшись, Хельмо увидел кучку женщин, одетых хорошо, но не слишком ярко: по виду, мать и целый выводок взрослых дочерей. Единственная среди них девушка с косой бросила на Торлейва пристальный взор ясных серых глаз, но успела лишь кивнуть и тут же была вынуждена спешить за матерью.
– Спасибо, что пожаловали! – послышался рядом знакомый голос, и Хельмо, обернувшись, увидел отца Ставракия. – Коли не заняты, то прошу ко мне. Я живу близехонько, – старательно повторил он слово, видимо, недавно выученное, и показал на ближайший к церкви новый двор. – Вчера у всех бояр побывали, а ко мне не зашли.
– Милости просим! – приветливо улыбнулась мать Платонида.
– Будем весьма рад! – ответил Рихер, кивая Хельмо.
Сыны обеих церквей, не питая друг другу любви, считали нужным хотя бы показывать любовь, а заодно не упускать друг друга из вида. В полном согласии отец Ставракий с женой и диаконом, Рихер с Хельмо и Куно позади них направились к «Греческому двору», как о нем говорили кияне.
* * *
К Мистине немецкие гости попали только через два дня, но и тут надежды Хельмо не оправдались. Приветствовала их молодая женщина, ятровь Мистины – Величана, была еще одна – его замужняя дочь, но Витляна так и не показалась в гриднице, и напрасно Хельмо дергал головой к двери каждый раз, как кто-то входил или выходил. А случалось это часто: у Мистины была собственная дружина, много челяди. Принимал гостей он сам, с младшим братом Лютом
