Вдруг Инна опомнилась; поняла, что уже несколько секунд жмёт на спусковой крючок – а тот не нажимается, не щёлкает, даже ничуть не шевелится, будто застрял, как когда-то ключ. Да что же это, господи боже! Неужели я до такой степени феноменально, патологически невезучая? Гарольд, казалось, ждал чего-то – не приближался больше, но и не отходил назад. Что же делать, чёрт, что же делать?! Она постаралась собраться с мыслями… Юная Инночка, а ты пистолет с предохранителя снимать не пробовала? Тебя этому не учили, да?! Так лазить по подземельям тебя тоже не учили, чего ж ты, дурёха, полезла?! Она нашарила большим пальцем рычаг, оттянула на себя, почувствовала: зафиксировался. Это были уже просто механические действия: отодвинуть сюда, направить туда, нажать тут… Совсем не сложно, ничего сложного: нажать тут…
Пистолет громыхнул – она вздрогнула от отдачи, едва не упала. Спросила себя: неужели я всё-таки это сделала? Гарольд дёрнулся, но по-прежнему стоял; схватился за левое предплечье, пробормотал полушёпотом:
– О, принцесса…
Её будто обожгло. Не убила, нет, только ранила… Хорошо это или плохо? Инна никак не могла сообразить, мысли не хотели выстраиваться в привычную логическую цепочку. Она оборвала эту цепочку в зародыше, левой рукой подхватила «дипломат» – и будто попала под высокое напряжение: ой, нет, больно, не смогу! Стиснула зубы, перекинула в левую пистолет, чемоданчик взяла правой… Некогда, некогда! – Гарольд стоял между ней и дверью, напрямик бежать нельзя – Инна вскочила и рванулась к стене, с первого же шага едва не запуталась в юбке… Ну нет уж! чёрт, неудобно, вот бы ей сейчас её джинсы, но что толку рассуждать, их ведь выкинули, выкинули вместе с сумочкой, вместе со связкой, ну, правда, теперь у неё есть новая связка… Че-е-ерт! Ключи остались сзади, где она подобрала чемодан – но сейчас некогда, потому что сначала надо убежать, а только потом – всё остальное…
Инна была уже у двери, когда он схватил её за руку. Она вскрикнула, сжала пистолет ещё сильнее, превозмогая боль; потом выпустила «дипломат». Обернулась – и замерла: они глядели друг другу глаза в глаза. Ну где же в нём хоть какая-нибудь злоба, хоть какое-нибудь коварство, подлость, хитрость – где всё это? Где, где? Спокойствие, как у Славика – и одновременно совсем не такое: у того было просто спокойствие, без всяких намёков: вот он я, у меня всё хорошо, и я не жду от жизни никакого подвоха. А у этого – холодная уверенность, равнодушие, примерно как…
– Ты не можешь уйти, Инна, – сказал Гарольд.
…в последние секунды перед смертью, додумала она мысль. Затем каким-то чужим, машинальным движением перехватила пистолет правой рукой, подняла её, на ходу разворачивая оружие, и врезала графу между глаз. Он рухнул, как стоял, на месте, всё ещё держа её чуть повыше локтя; всей тяжестью своего тела повлёк за собой. Инна пошатнулась, вскрикнула; врезала рукоятью по пальцам. Те разжались немедленно. Она подхватилась, потянулась за «дипломатом» – на Гарольда боялась взглянуть, только бы на глаза не попалась его рана, рана, которую она ему нанесла… Быстрее, чёрт возьми! Нащупала чемоданчик, подтащила к себе – и в следующую секунду была уже за дверью.
Оглядываться не стала. Тут же кинулась вниз – и сразу одёрнула себя: спокойнее, девочка, спокойнее. Это тебе не ровное место, это лестница: чуть запутаешься, споткнёшься – а обе руки заняты, вот и всё, и больше тебе не нужен будет никакой выход… Сбавила темп – но всё же шла быстро, как могла, чтобы только не путаться в одежде. Скоро миновала дверь в коридор замка – даже и не подумала остановиться, спускалась ниже. Эта лестница не просто так, твердила про себя. Если наверху я нашла эти проклятые десять тысяч – так и внизу тоже что-то должно быть! Там и правда замаячил просвет. Инна спустилась ещё: вот опять белая дверца, почти такая же, как была выше. Куда она ведёт тоже в какую-то часть замка, или…
В двери стояла девушка в тонкой, почти прозрачной накидке; наверное, только что сюда вошла. Светленькая, короткостриженная, миниатюрная, совсем ещё подросток – максимум лет шестнадцати… где же она её видела? Ах да: не иначе как одна из тех, что мыли её и приводили в порядок. Точно, из них. Девчушка подняла глаза:
– Принцесса? Почему вы здесь? Пойдёмте, я вас…
– Нет! – зло отрубила Инна.
Та заморгала – растерялась и не знала, что теперь делать. Беглянка вдруг остановилась, поставила «дипломат». А что, если… Подошла ближе к служанке и спросила резко:
– А ты? Что-нибудь знаешь про выход?
– Нет никакого выхода, – пропищала девчушка.
– Что ты сказала? – её будто пригвоздило к земле. – Повтори!
– Нет никакого выхода, – пробормотала та, уткнувшись в пол.
Инна с размаху врезала ей по лицу.
– Не смей такое говорить! Что ты можешь знать, дурочка?!
Девчушка обратила на неё свои глазки, маленькие глазки, в которых читался только один вопрос: за что, госпожа? в чём я провинилась? Сказала едва слышно:
– Но ведь его и правда нет…
Инна схватила её за шею:
– Неправда! Не смей так говорить! Выход есть! Слышишь меня – выход всегда есть!
Она затрясла несчастную со всей силой. Ей вдруг овладело какое-то исступление – и она терзала свою жертву немилосердно, душила её, как одержимая. Нет, повторяла про себя, не может быть. Не может быть, не для того я перенесла столько страданий, вытерпела столько мучений, чтобы теперь эта девчонка, эта невзрачная сопливая малявка сказала мне, что никакого выхода нет. Да кто она такая, в конце концов? Та даже не пыталась сопротивляться, как-то отбиваться – терпеливо сносила всё, сквозь слёзы и частые вдохи говоря с трудом, так что еле-еле можно было разобрать:
– Принцесса, я… хотела бы помочь… правда, с удовольствием, поверьте!.. Но я не могу… не имею права вас обманывать… Если его нет, то я же не могу… Лучше горькая правда… чем сладкая ложь… так мне всегда говорили…
Инна почти не слушала. У самой тряслись руки, пальцы, но она не отпускала служанку. Та уже не говорила ничего, только судорожно хлопала ртом и плакала почти беззвучно – а она всё не прекращала. Да кто ты такая, кричала мысленно, да как ты смеешь, да что ты знаешь?! Ты, может быть, вообразила, что я из-за денег сюда пришла? Из-за десяти тысяч? Да на хрен мне нужны эти десять тысяч! В гробу я их видала, гореть им вместе со мной в аду синим пламенем! Да я же не для себя, идиотка! Пойми, не для себя – для одного человека, ему же не жить иначе, ты только пойми, попробуй понять своим жалким умишком! Так как же ты, ничтожная, говоришь мне, что никакого выхода нет?! Как ты смеешь такое говорить?! Как? а, как?!
Вдруг поняла, что уже произносит это вслух. Содрогнулась, разжала руки, поднесла их к лицу, отодвинулась от жертвы. Та медленно съехала на пол и замерла так, будто просто присела – глаза, расширившиеся до невозможности, едва не вылазящие из орбит, уставились на Инну. Нет, не может такого быть… Она ведь, конечно, жива? Ну не может быть, чтобы не была жива! Не может быть, чтобы я сейчас… своими руками… её… убила…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
