черных чулках. — Я могу узнать практически все, что угодно, достаточно легко. Плюсы работы в полиции Лос-Анджелеса.
При этих словах мой желудок опускается. Все, что я могу сделать, это сохранить ровное и смутно кокетливое выражение лица, продолжать двигаться под музыку, не пропуская ни одного удара, выгибаясь и прижимаясь к нему, когда я нависаю над его коленями. Если я хоть немного вздрогну, он поймет, что что-то не так. Только месяцы, проведенные в борьбе с арендодателем, звонками из коммунальных служб, спорами с администраторами, общением с Альфио и противостоянием с преподавателем балета, заставляют меня не вздрагивать сейчас, когда я смотрю в темные глаза мужчины, который, как я теперь понимаю, является копом.
Полицейский. Когда я знаю об убийстве человека, убитого мафиозным боссом. Босса мафии, с которым я спала. Когда в нескольких футах от меня спрятаны запрещенные наркотики, принадлежащие тому же самому боссу.
Мой желудок сжимается, и я чувствую жжение тошноты в горле. Один неверный шаг, одно неверное слово — и вся моя жизнь рушится.
Как и жизнь Ники.
— Ты ужасно тихая. — Он ухмыляется, его взгляд снова падает на мою грудь. — Боишься копов? Должно быть, я не первый, кто приходит сюда.
— Конечно, нет. — Пользуясь случаем, я отворачиваюсь от него, давая ему возможность посмотреть на себя с другой стороны, стараясь при этом не выдать своего выражения лица. — Я просто тщательно слежу за тем, кто знает мое настоящее имя, вот и все. Ну понимаете, работая в таком месте, как это.
Я чувствую его руку на своем бедре, костяшки пальцев касаются моего бока. Он не должен прикасаться, но я слишком напугана, чтобы сказать ему, чтобы он остановился, и я уверена, что он на это рассчитывает. Он полицейский — конечно, он берет то, что хочет. Кто скажет ему нет?
Злость бурлит в моем животе вместе со страхом. Полицейский он или нет, он просто еще один человек, требующий от меня всего, независимо от того, хочу я этого или нет. И я очень, очень устала от этого.
Я рискую, но отталкиваю его руку.
— Тебе нельзя трогать, — говорю я ему спокойно. — Только смотреть.
Его улыбка становится коварной.
— А если я захочу потрогать себя?
— Тебе придется подождать, пока ты не уйдешь. — Я заставляю манящую улыбку вернуться на мое лицо. — Я слышала, что немного дразнилок и отрицаний делают все лучше. Разве не за этим сюда приходят мужчины? Чтобы их дразнили, а потом они могли себе это представить?
Он хихикает, низко и опасно. Он здесь по какой-то причине, но я не знаю, по какой. Не знаю, видели ли меня с наркотиками, настучал ли кто-то на меня, или это связано с Лоренцо. Как бы то ни было, я должна сохранять спокойствие, иначе рискую быть пойманной в любом случае. Даже если он ничего не знает и просто ведет себя как придурок, он набросится, если почувствует, что есть что-то, за что он может зацепиться.
— Не знаю, как другие мужчины, но я не особенно заинтересован в отложенном удовлетворении. — Его рука поднимается к моему бедру. — Но я сам справлюсь с этим, если хочешь. Разве это не то, для чего нужно вон то?
Он кивает на салфетки, и у меня подскакивает давление. Это ловушка? Он увидел меня? Я очень осторожно засовывала их туда, каждый раз. Это тщательная ловкость рук, но меня никогда не ловили, и этот человек не настолько орлиный глаз, чтобы я думала, что он заметил, что я делаю.
— Ты выглядишь раскрасневшейся. — Его темные глаза снова переходят на мои. — Нервничаешь из-за чего-то?
Я наклоняюсь вперед и скольжу к нему на колени, нависая над ним. Его рука все еще лежит на моем бедре, но я изо всех сил стараюсь не обращать на нее внимания. Если он продолжит нарушать мои границы, я что-нибудь скажу, но пока лучше промолчать, как бы сильно это меня ни расстраивало.
— Нечасто сюда заглядывает такой красавчик, как ты. Ложь легко соскальзывает с моего языка, это не совсем ложь, но это точно не причина того, что я раскраснелась и нервничаю.
Он ухмыляется — неудивительно, но его самолюбие это поглаживает.
— Осторожнее, Ангел. Я могу подумать, что начинаю тебе нравиться. Может быть, если ты будешь очень милой со мной, я вернусь. — Его пальцы задевают край моих трусиков, и мне остается только скрипеть зубами. — Тебе бы этого хотелось?
— Конечно. — Это ложь. Но я хорошо в этом разбираюсь. Все это время я двигаюсь под музыку, покачиваясь и потираясь, не прикасаясь к нему, кроме рук на его плечах. Я уверена, что он возбужден — игра, в которую он играет, вероятно, заводит его больше, чем что-либо еще, и я избегаю подходить слишком близко. Последнее, чего я хочу, это почувствовать, как он прижимается ко мне.
— Может быть тогда, я вернусь и увижу тебя снова. Ангел.
Это сценическое имя срывается с его языка как ласка, и мне становится не по себе. Песня почти закончилась, и я рада этому, потому что не знаю, сколько еще смогу выдержать.
— Я уверена, что тебе всегда будут рады. — Мурлычу последние слова, заставляя себя их произнести. Его рука скользит к моей попке, на его лице появляется понимающий взгляд, который говорит мне, что он знает, что не должен прикасаться ко мне таким образом, но я не могу найти в себе силы сказать ему, чтобы он остановился. Песня почти закончилась, он скоро уйдет, и я не хочу давать ему повод затягивать время. Я не хочу давать ему повода остаться, чтобы расстроить меня еще больше, чтобы я сорвалась и сказала что-то, что доставит мне неприятности.
— Нам просто придется это выяснить, не так ли? — Он смотрит на меня, в его глазах хищное желание, и я вижу в них жажду погони. Даже если он и подозревает меня в чем-то, я понимаю, что сегодня он не скажет об этом прямо. Он хочет охотиться на меня, играть в игру, вытягивать все это ради собственного удовольствия. От страха у меня кружится голова, и едва успевает доиграть последние несколько тактов песни, прежде чем я отступаю назад, сохраняя на лице манящую улыбку.
— Тогда до следующего раза. Если только ты не хочешь заплатить за еще один танец. — Пожалуйста, не надо. Мое сердце сильно бьется в груди, я боюсь его реакции, но я должна это сказать. Если Дик узнает, что я выпроваживаю клиента, когда он, возможно, хотел бы остаться, меня ждет адская расплата.
— Не сегодня, я
