Кто–то крикнул:
— А тут убитый!
Тимофей с Полиной подошли к лежащему на металлических листах бородатому толстому мужику. Тот открыл глаза, простонал:
— Взорвалась ракета.
И показал рукой на железный навес над входом в склад. Тимофей засмеялся: он понял все. Это по его просьбе рабочие сделали сооружение, способное повергнуть в ужас каждого, кто вздумал бы тайком проникнуть в помещение, где хранились двадцать недоделанных ракет. Висевший на дверях амбарный замок был одновременно и рычагом, высвобождавшим пудовую кувалду: она летела с высоты трех метров и со страшным грохотом ударялась о железную крышу навеса. Если же к этому добавить, что у дверей склада справа и слева аршинными буквами значилось предупреждение «Осторожно, ракеты могут взорваться!», то станет понятным состояние кавказца.
Курицын смеялся.
— Плохая ракета, если она с одним кавказцем не справилась.
Приказав рабочим охранять злоумышленников до приезда милиции, заметил:
— Слава Богу! Незадачливый чеченец или азик жив, и нам не придется за него отвечать.
Сказал Полине:
— А вам, красавица, не советую лезть в подобные свары. У них оружие, кинжалы, — сунут в бок, а что я тогда буду делать с вашей больной матерью и двумя малютками?
Полина, как юрист, обслуживала весь завод, но по просьбе Барсова Тимофей оборудовал для нее кабинет, и она уж давно прикипела к цеху и была своей, родной для всего коллектива. Курицын знал отчаянное положение ее семьи: муж спился, у матери отказали ноги, на руках четырехлетний парень Олешек и двухлетняя Зоя. Зарплату не получает, живут на пособие для детей. Тимофей помогал ей, чем мог, но теперь и у него нет денег. И все–таки — Поле надо помочь. Чем, как — он еще не знал, но что примет самые решительные меры и поможет — в этом был уверен.
Женщина чувствовала сердцем, что начальник цеха ей симпатизирует, — может быть, даже она ему нравится, — и сама втайне тянулась к этому богатырю: доброму, веселому, готовому обнять весь мир и со всеми поделиться последним. Сейчас ей было неудобно, что Курицын увидел ее в таком положении, но так уж она устроена: всегда готова кинуться туда, где нужна ее помощь. Ей еще в школьные годы говорили, что характер у нее не женский, крутой и драчливый, а ей бы хотелось в глазах начальника цеха выглядеть мягкой и нежной, то есть быть женщиной.
А банда визжала на все голоса. Рабочие оттеснили в угол цеха мужиков, женщин и детей. Детей тут была целая дюжина, и все они кричали, плакали.
Подъехали две милицейские машины и арестовали всех взрослых кавказцев, а женщин и детей отпустили.
Курицын пригласил Полину к себе в кабинет. По дороге отечески выговаривал:
— Странная вы, ей-Богу! Одна, с железякой, против такой своры.
Поля молчала. А Курицын, выпустив ее вперед и оглядев с ног до головы, покачал головой. Подумал: «Ну, была бы бой–баба, а то — так… обыкновенная».
Сказал другое:
— Вы вот там на Балалайкина напали.
— Как напала?
— А так. Особое мнение написали: дескать, сволочи они и мерзавцы. Вам потому и зарплаты нет.
— Так ведь и вам не платят. Почти все начальники цехов получают, да еще какую! А вам — не дают.
— Не дают. А все потому, что станки не позволяю продавать. И сдаваться на милость жуликов не желаю. А вы что же от меня хотите?..
Курицын остановился и смотрел на нее волком.
— А?.. Что хотите, я вас спрашиваю! Чтобы и я перед ними на колени плюхнулся?.. Ишь, юрист объявился. Законник тоже! Куда вы меня толкаете?..
Поля слышала лукавый юмор, но делала вид, что относится к словам начальника цеха серьезно. И тихо, под нос себе, проговорила:
— Сейчас все так: Русь–матушку с молотка продают. Я теперь Тургенева, и Пушкина, и прочих наших писателей понимать перестала. Зачем они так о русском народе говорили, будто он гордый, непокорный и врагу не сдается. А тут я сама вижу: и врага–то путевого нет, а так — балалайкины, да наины иосифовны, а гляди как вся заводская элита на брюхе за ними поползла. Мне теперь жить не хочется. Ненавижу я всех!
Курицын слушал ее внимательно; молодая женщина выговаривала боль, которая и ему точила сердце. На ее глазах рушились идеалы, валились в преисподнюю мечты и надежды, — и ко всему прочему прибавились унижения и страдания бедности. Шесть лет не получать зарплату! И никуда не уходит, продолжает каждый день выходить на работу, а дома больная мать и двое детишек… Тут был для Курицына феномен, который он понять не мог, мучился в догадках, пытался объяснить ее поведение и, кстати, поведение сотен слесарей и станочников, которые тоже, как и она, шесть лет не получали зарплату, но выходили на работу и что–то делали: ремонтировали станки, меняли трубы отопления, электропроводку… И при этом не ворчали, никого не ругали, и не поминали всуе Бога, попустившего все это… Какая–то библейская покорность, космическая любовь ко всему на свете и всепрощение. Да они, кажется, и на Балалайкина, захватившего власть на заводе, и на начальников цехов, продававших за гроши уникальное оборудование и гребущих за это паскудство по пятьдесят, а то и по сто тысяч рублей в месяц… — и на них смотрели с младенческим умилением и даже как будто с радостью.
Полина Ивлева была исключением, причем исключением демонстративным. Она как бы бросала дерзкий вызов всему этому сонному полумертвому царству: приходила на работу вовремя к девяти часам и, как кошка, выставляла когти при виде малейшей несправедливости; ее боялись все жулики и лукавцы, ее, как юриста, никто не хотел знать, и делали вид, что на заводе и нет такой должности. Все, кроме Курицына. Он к ней заходил в кабинет, спрашивал ее советов и нередко, незаметно для нее самой, помогал ей материально. А сейчас, ворча на нее и упрекая в неразумной дерзости, он думал и о том, что для нее не сделал, в чем не помог одинокой женщине, попавшей в труднейшие жизненные обстоятельства.
В кабинете, сидя в кресле и рассматривая Полину с нарочитой строгостью, — так, будто выбирал для нее наказание, вдруг спросил:
— А вы ведь, пожалуй, недоедаете?
— С чего вы взяли?
— Бледная вы. И темные круги под глазами.
Поля отвела взгляд в сторону, тихо и с недовольством в голосе проговорила:
— Я и совсем ничего не ем. Почти ничего.
— Как это…
— А так. Не ем и все. И вот как видите — не умираю.
И потом серьезно, с глубокой печалью:
— Человек так устроен. Оказывается, можно и так… ничего не есть. Почти ничего.
Встряхнулась, подняла голову и — строго:
— Что–то это я, расквакалась. Живем, как живет теперь большинство русских людей. Спасибо хоть, что не замерзаем, как в Приморье. Там, говорят, губернатор Наздратенко из двенадцати шахт одиннадцать закрыл. Одну шахту оставил, очевидно для отопления дома своего и загородной виллы.
