Я отдаю деньги за заказ «Ганса» моему собеседнику, расспрашиваю его о Рамерсдорфе, потому что по легенде я все тот же фирмач, который любит Баварию и баварцев, но, к сожалению, живет в Западном Берлине.
Мой партнер принял деньги, выпил кружку пива и откланялся.
Я же продолжал сидеть в зале, пить пиво и курить. Потом встал, поблагодарил хозяина, сказал, что мне очень понравилось его заведение и что завтра, если у меня будет время, я зайду к нему еще раз.
— Приходите до шести вечера, — говорит мне хозяин. — Иначе не будет мест: рабочие радиозавода после смены приходят посидеть за кружкой пива.
На следующий день в семнадцать часов я в гаштете, и хотя я снова за столиком для гостей, но этот столик гораздо ближе к столикам завсегдатаев.
С хозяином я уже на дружеской ноге. Говорю ему, что у меня есть брат, который помешан на радиоприемниках, но образования и подготовки не имеет, а очень хотел бы работать на радиозаводе.
— Я сведу тебя с Фридрихом, — говорит хозяин, — угостишь его пивом, он даст совет.
Фридрих появляется через час. Хозяин знакомит его со мной, я угощаю его пивом, рассказываю ему про своего брата, который хотел бы работать на радиозаводе.
Но Фридрих говорит, что без соответствующей подготовки и опыта работы к ним на завод не принимают.
Переходим на другие темы, рассказываю ему свою легенду, говорю, что брат младший, единственный, я в нем души не чаю и готов сделать для него многое. А он оболтус занялся конструированием радиоприемников и переговаривается с такими же, как он, чуть ли не из Австралии. И тут же перехожу к темам иным, дабы не давить на собеседника и дать ему созреть — завожу старую пластинку о том, как мне тяжело вести дела на Севере.
Север для баварцев — это все, что севернее по реке Майн, на севере там живут «пройсен», которые когда-то расправились с их красавцем Кини.
Теперь можно вернуться к брату.
— Я ничего не смыслю в технике, — говорю я Фридриху, — тем более в радиотехнике. А брат прямо помешался на всем этом. Он правду разговаривает с парнями из Австралии или шутит?
— Да, да, сейчас это возможно, — говорит Фридрих.
— Значит, он мне не врет, когда говорит, что хотел бы скрестить ужа и ежа, то есть соединить в одном аппарате полупроводники и лампы?
— Твой брат — голова, — говорит Фридрих.
— Прозит, — отвечаю я на это, и мы стукаемся кружками.
— Ты меня порадовал, — говорю я Фридриху. — А то я считал, что он оболтус, и все это детские игрушки.
— Нет, нет, — отвечает Фридрих, — все это вполне по-взрослому. Твой брат не оболтус.
— Я ему хочу сделать подарок, но обошел все технические магазины и не нашел лампы, которую он заказал.
— Как называется лампа? — спрашивает Фридрих.
— Да разве я помню, сейчас посмотрю на запись, — говорю я и вынимаю бумажку, на которой написаны четыре знака.
Фридрих смотрит на бумажку, а потом на меня.
— Не бойся, — говорю я ему, — я заплачу хорошие деньги.
Он снова смотрит на меня, а потом называет сумму.
«Вроде должно хватить, — думаю я, мысленно подсчитывая оставшиеся марки, — а на обратную дорогу займу у “Ганса”».
— Мне принести деньги? — спрашиваю я.
— Завтра приходи сюда, — говорит Фридрих. — Про эту лампу я что-то слышал, она, по-моему, используется в соседнем цехе.
На том и расстаемся.
На следующий день выписываюсь из отеля, беру билет на вечерний самолет до Западного Берлина и еду на такси в Рамерсдорф, гадая, что принесет мне этот вечер.
Вариант первый: Фридрих достал лампу, но требует за нее сумму, которую я не могу оплатить.
Вариант второй: он не достал лампу, потому что это не рядовая лампа и к ней трудно подобраться.
Вариант третий: он понял, кто я, связался с контрразведкой, и меня ждет арест сразу или после передачи мне лампы или ее муляжа.
Вхожу в гаштет, усаживаюсь на свое место, жду, неторопливо рассматривая каждого посетителя, пытаясь определить в них сотрудников контрразведки визави.
После шести приходит Фридрих. Он присаживается ко мне за столик.
— Достал? — спрашиваю его я.
Он кивает головой и произносит сумму, которая больше той, о которой мы вчера договаривались. Разумеется, я, как русский человек, могу дать ему эти деньги сразу, но как немец, я должен поинтересоваться: почему он назвал другую сумму?
— Пришлось кое-кому дать, — поясняет Фридрих. — Будешь смотреть?
— Буду, — говорю я.
Он протягивает мне маленький сверток. Я поднимаюсь из-за столика и иду в туалет. Там рассматриваю лампу, сверяю буквы и цифры. Все как нужно. Возвращаюсь на место. Сейчас самый ответственный момент, если меня будут задерживать, то именно в момент передачи денег. Достаю портмоне, начинаю считать деньги, потом откладываю нужную сумму и подзываю официантку.
— Еще два пива и сразу расчет, — говорю я, отдаю деньги за пиво, а другую пачку передаю Фридриху.
«Твою мать!» — ругаюсь я мысленно, потому что тот начинает считать их прилюдно.
— Все нормально, — говорит он. — Если тебе еще что-нибудь понадобится, где тебя найти?
Такого варианта развития событий я, признаться честно, не ожидал. И даже не знаю, что ему ответить. Поскольку пауза затягивается, он сам приходит мне на помощь.
— Брату твоему, если еще что-нибудь понадобится, так ты обращайся. Оставь телефон.
Быстро начинаю соображать, что же мне делать.
— Я по своим делам по всей Германии езжу, но у меня есть офис в Западном Берлине. Я оставлю телефон, спросишь Карла.
— Хорошо, — отвечает он, стукает свой кружкой о мою и произносит: — Прозит!
О пересечении границы я уже писал. Но забыл упомянуть еще одну особенность: если возвращаешься «груженый», то кажется, что пограничники и таможенники видят тебя насквозь…
В Западном Берлине захожу в магазин и покупаю еще несколько радиоламп. Даже если на границе мне устроят досмотр, это всего лишь результат моего, как модно говорить сегодня, шоптура.
Но все обошлось, и я прибываю в Карлхорст благополучно…
Был вечер, я зашел на службу, снял себя с контроля у дежурного, положил лампу в сейф и направился домой.
Расим
Они встретились в кафе «Сытый папа», что на Комаровке[20], сделали заказ и стали слушать известный в Минске дуэт музыкантов Арнольда и Александра, первый из которых играл на скрипке, а второй — на аккордеоне и пел.
Потом выпили вина, съели салат, стали ждать горячее и вспоминать школьные годы. Теперь они, как люди, получившие педагогическое образование в университете, с профессиональных позиций оценивали своих преподавателей в школе. Оба, не сговариваясь, остановились на учителе физкультуры, который было строг и даже жесток по отношению к мальчишкам, но которого любили именно за эту мужскую строгость и умение достигать воспитательных целей кратчайшим путем.
Затем стали вспоминать своих одноклассников и, наконец, Ильяс спросил Расима:
— Ты не чувствуешь себя ущемленным?
— В чем? — удивился Расим.
— В том, что мы с тобой родились в Беларуси.
— Человек не заказывает себе ни места рождения, ни семьи, в которой появляется. А у тебя что, возникли проблемы?
— Нет, но в мусульманской стране мы с тобой были бы более к месту.
— Сомнительно… Я недавно был в мусульманской стране, где мне сказали, что я человек ущербный, ничего не знающий о своих корнях и вдобавок утративший некие мировоззренческие ориентиры, которые свойственны татарам, во-первых, и мусульманам, во-вторых.
— Они правы. Что касается веры, это, конечно, твое личное дело, — сказал Ильяс, — но это только на первый взгляд. Поскольку ты родился татарином, то не можешь не понимать этого. А раз ты понимаешь это, то должен понять, что вера твоя такая же, как и у всех татар, хотя в твоей семье в мечеть никто никого не тащил.
— Как и в твоей, — сказал Расим.
— Это не так, — возразил Ильяс. — Дело в том, что у меня в отличие от тебя были бабушки и дедушки, они жили там же в Ивье, и их влияние на меня было велико, это я уже потом понял. Я не ходил с дедушкой в мечеть, но знал, что он мусульманин и ходит в мечеть молиться.
— А я знал, что я атеист.
— Чего же ты вдруг заинтересовался татарами?
— Хочу расширить познания о своих корнях.
— А раньше тебя эти корни не интересовали?
— Интересовали, но в меньшей степени.
— Что тебя подтолкнуло к этому.
— Какая тебе разница?
— И то правда. Один из татар хочет знать свои этнические корни, а я его пытаю: зачем да почему… Вот что я тебе расскажу, — сказал Ильяс и как на лекции начал излагать свои мысли: — Разумеется, наши корни в Аравии. Арабские философы были уверены в структурном подобии тела человека и Космоса. Человека они считали «малым Космосом», а Космос — был для них Великим человеком. В видении мира татарами это чувствуется особенно контрастно.
