беседовали в маленькой комнатке, заваленной нотами и книгами, где со стен смотрят портреты музыкантов. Мебель – самая простая, и как предмет первой необходимости – старое фортепиано, сопровождавшее музыканта всю жизнь.
Приятное удивление у меня вызвал громкий, по-дикторски четкий, слегка категоричный голос Георгия Николаевича, никак не вязавшийся с его возрастом. Меня интересовала фигура Агапкина и как музыканта, и как человека. Но мы заговорили об «Эрмитаже», и беседа, начавшись с этой темы, незаметно перешла на другие, о которых я, кстати, не подозревал. Неожиданно приоткрылось мне совершенно новое понимание некоторых событий и людей, связанных с Василием Ивановичем. Так бывает. Пойдешь за медью,а найдешь золото.
– Да, «Эрмитаж» был целой эпохой, – заговорил Георгий Николаевич, и лицо его изнутри озарилось.
А я в этот миг подумал о том, что мой собеседник был не только уважаемым музыкантом в оркестре Агапкина, но и одним из его лучших друзей. Не случайно в день 80-летия Агапкина Георгий Николаев оказался в его тесном семейном кругу. По интонации, с которой Георгий Николаевич говорил об Агапкине, по тому, как он весь загорался, я понял, что в каждом его слове – частица собственной жизни и что воспоминание об этом человеке ему необыкновенно дорого.
– В «Эрмитаже» Василий Иванович играл очень многое, – Георгий Николаевич задумался, – увертюру к опере Бородина «Князь Игорь», «Камаринскую» Глинки, гопак из оперы Мусоргского «Сорочинская ярмарка», увертюру к опере «Руслан и Людмила»… Что было под силу симфоническому оркестру, исполнял духовой оркестр… Дирижер Николай Семенович Голованов, часто приезжавший слушать игру оркестра, как-то после концерта сказал: «Ну, Вася, крепко у тебя все звучит».
На концерты Агапкина приходили композиторы, дирижеры, певцы – Н.П. Иванов-Радкевич, Р.М. Глиэр, С.А. Чернецкий, Л.О. Утесов, В.В. Небольсин, В.С. Рунов, Н.Я. Мясковский, А.Я. Мещеряков, А.Ш. Мелик-Пашаев, А.И. Орлов. Это была большая семья музыкантов, в творчестве которых органически сочеталось наследование традиций классики и искание нового. Это были люди, сплоченные чувством товарищества, приверженности общему делу. Быть может, чаще других посещал сад «Эрмитаж» 30-летний Виктор Сергеевич Рунов, только что назначенный дирижером оркестра военного училища и старательно перенимавший тонкости дирижерского искусства. Агапкин ценил этого музыканта, всячески способствовал становлению, мужанию его таланта – как дирижерского, так и композиторского. Позже включал в репертуар своего оркестра руновские марши.
Но и сам Василий Иванович продолжал учиться, чтобы творчески не иссякнуть, не выдохнуться. Воспитывая больших музыкантов, Агапкин не гнушался перенимать полезное для себя у более молодых музыкантов, в том числе и у подчиненных ему по службе.
Как-то Георгий Николаевич сделал оркестровку песни «О неизвестном любимом» с пластинки и решил показать Агапкину. Василий Иванович куда-то торопился и на ходу бросил кратко: «Перепиши на голоса». А потом спокойно, внимательно прослушал, что же получилось. И вдруг сказал по-доброму, не видя в том ничего для себя зазорного: «А придется поучиться у тебя! Какой аккорд лучше? Как сделать интереснее?» С тех пор он действительно стал приходить домой к своему концертмейстеру, молодому тогда еще человеку.
Он любил ходить на концерты коллег и даже на репетиции. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как работает с оркестром Всесоюзного радио Александр Иванович Орлов. Василий Иванович отмечал способность глубокого проникновения в тему, прекрасную технику музыкантов. Этого же добивался и от своего оркестра.
– Василий Иванович, – продолжает свой рассказ Георгий Николаевич, – был тонким интерпретатором с великолепной фразировкой и нюансировкой. Отшлифовывал каждую деталь, каждый штрих. Он «гонял» по партиям, придирался к каждому звуку, отчеканивал каждую музыкальную фразу. Как сам учился, как сам добивался совершенства, так того же требовал от других.
А в результате многое из классического репертуара стало доступно его оркестру. Увертюра «Летучая мышь» Иоганна Штрауса у Агапкина буквально летела с легкостью птицы, с первозданной чистотой звучали «Сказки венского леса», светлые, прозрачные интонации в вальсе «Каприс» Антона Рубинштейна, танцы из оперы Глинки «Иван Сусанин»: мазурка, краковяк, полонез, «Приглашение к танцу» Вебера… Легкость, но никакой легковесности, свобода исполнения, но никакой вольности, никакой трактовки, искажающей ткань произведения.
А с какой звуковой живописностью исполнялся русский трепак! Виделось, как сходятся танцующие в хороводе, плавно, неспешно слышались хороводные, песенные интонации. Воображению рисовалась картина народного гуляния, поданная на одном дыхании, задорно, с русским размахом.
Когда оркестр под управлением Агапкина шел по улице, люди, оказавшиеся рядом, и стар и млад, невольно начинали тоже идти с ним в ногу, заражаясь ритмом острым, подбадривающим.
Но прервем ненадолго рассказ Г.Н. Прусакова, чтобы подробнее остановиться на новых направлениях деятельности оркестра.
Коллектив работает интересно, упоенно. Записывается на радио, в студиях звукозаписи. Именно в этот период были записаны на пластинки обработки популярных мелодий «Катюша» и «Цыганочка», марш на белорусские темы Жельвинского, «Петушки» И. Яковлева, вальс-бостон «Мой друг» П. Скворцова, марш «Искра» Румора и многое другое. Записал Василий Иванович на пластинки и некоторые собственные сочинения этого времени – польку «Веселый отдых» с интересной аранжировкой, два вальса, «Ночь над Москвой» и «Раннее утро», произведения глубоко лирические, продолжающие развитие темы любви к человеку, которая так самобытно прозвучала в ранних вальсах композитора «Волшебный сон» и «Сиротка».
Композитор на творческом подъеме. Находясь в водовороте музыкальной жизни столицы, он чутко реагирует на новые веяния и течения. В те годы все большее распространение получал у нас джаз. Это направление эстрадной музыки встречало сопротивление со стороны людей, считающих увлечение джазом влиянием Запада, культурой низкопробного сорта.
Василий Агапкин, по своему существу вдохновенный лирик в музыке, воспитанный на русской классике, не сразу и бесповоротно стал ратовать за джаз. Что-то претило ему в этой музыке, но что-то приходилось и по душе. «Нельзя отвергать только потому, что мы не привыкли к такого рода сочинениям, – думал он. – Джаз – это музыка, идущая от негритянской культуры. Сейчас ее играют в мире, она стала распространенным жанром, она нравится людям. И ему, современному музыканту, не годится, подобно страусу, закапывать голову в песок». Агапкин хочет разобраться в этом направлении, не пройти мимо нового музыкального явления.
И Агапкин слушает пластинки, бывает на концертах джазовой музыки. Он отмечает, что такие большие симфонические оркестры с мировым именем, как оркестр Эллингтона, исполняют сложные джазовые пьесы. Сложным был и вокальный джазовый репертуар оркестров.
Однако ближе ему оказался наш джаз, где больше использовалась народная музыка и народные танцы. Не единожды слушал Агапкин джаз под руководством Леонида Утесова. По тому, как привлекало зал выступление этого коллектива, он убедился, что джаз нельзя отвергать, что он и у нас пробивает себе широкую дорогу. Ведь сумел же Леонид Утесов найти собственный оригинальный подход к этому своеобразному жанру. И такой истинный джаз имеет право на жизнь, приходит он к выводу.
