лишь теперь было разрешено сообщить личному составу радостную весть: завтра состоится парад, и оркестр принимает в нем участие.
Ночью свинцовые тучи закрыли небо. Повалил снег. С рассветом Василий Иванович уже был на ногах. Он видел, как разыгывается пурга, слепящий белизной снег запорошил улицы и крыши домов. Ударил мороз. Русская зима пришла на землю русскую в день народного праздника.
Погрузились в машины. Василий Иванович глянул на начищенные до блеска, сверкающие инструменты и подумал о том, что они могут привлечь внимание вражеских летчиков. Да, к счастью, в такую погоду вряд ли кто отважится подняться в небо.
Подъехали к зданию Исторического музея и стояли в готовности идти «по гнездам». И снова волнение – от мороза стали застывать клапаны труб: в них попадал пар при дыхании, и вода внутри замерзала. Хорошо, что Агапкин предусмотрительно велел музыкантам захватить с собой вату и теперь клапаны; большие трубы бас-геликона можно было обвязать ватной накладкой. А малые трубы Василий Иванович приказал отогревать под шинелями. Однако как покажут себя инструменты в самый решительный момент? Справятся ли музыканты с непредвиденными трудностями? Никто не ожидал такого резкого похолодания. А мороз все пуще брал в свои тиски. Многие из оркестрантов не взяли с собой даже перчаток, настолько неожиданно ударили морозы. Колючий ветер пронизывал до костей, стыли пальцы, прилипая к холодному металлу инструментов. В тревожном ожидании как бы и время застыло на морозе…
На Красной площади
Агапкин взглянул на Мавзолей и радостно удивился. Еще накануне он видел на его месте двухэтажный дом. А теперь камуфляж был снят. На красном граните по-прежнему было «Ленин».
Но вот наконец настали те назабываемые, оставшиеся в вечности минуты парада. Василий Иванович в своих воспоминаниях так описывает начало события, которому суждено было войти в летопись священной войны: «Вдруг вся площадь пришла в движение, раздались аплодисменты: на трибуну Мавзолея поднимались члены правительства. Удары колоколов на Спасской башне пробили восемь. Из ворот на гнедом коне выехал заместитель народного комиссара обороны СССР Маршал Советского Союза С.М. Буденный. Подана команда: «Смирно!» Оркестр заиграл «Встречный марш». Командующий парадом генерал-лейтенант Артемьев тронулся навстречу принимающему парад. Раздался голос отдающего рапорт.
Площадь замерла…
Объехав все войска, построенные на Красной площади и за Историческим музеем, маршал Буденный у Мавзолея легко, по-кавалерийски соскочил с коня и поднялся на трибуну.
Командующий парадом генерал Артемьев легким движением головы дал мне знак, чтобы играть сигнал «Слушайте все». К микрофону подошел Верховный главнокамандующий… Фанфары заиграли: «Внимание. Слушайте все».
Сталин произнес речь. Он обратился к войскам, которые через считанные минуты уходили на передовую. Он говорил: «На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей».
Газета «Правда» 8 ноября 1941 г. писала: «Могучее красноармейское приветствие гремит и перекатывается по огромной площади от края ее и до края. Грохочут выстрелы орудийного салюта, сводный оркестр торжественно и сильно играет «Интернационал»… Начинается марш частей…».
* * *
Шла пехота. Оркестр вдохновенно играл марш «Парад»… Несмотря на то что время все дальше уносит нас от тех памятных дней, можно представить себе и сейчас состояние и мысли человека с дирижерской палочкой на заснеженной Красной площади. Василий Иванович, стоя на помосте, успевал видеть войска, солдат и офицеров, у каждого из которых была за плечами своя биография, по-своему прожитые годы, но здесь спаянных одной судьбой. Это был не обычный праздничный парад, а боевой, строгий. И все-таки это был парад, с геометрической ровностью строя. Торжественность неповторимой минуты ощущалась всеми.
Что выражали лица людей, которые вскоре вступят в бой и, возможно, не вернутся назад? Ужас, смятение? Нет, не было в этих лицах ни дрожи, ни страха или неуверенности. Одна железная решимость, один мощный сгусток сил и еще боли, боли за пережитое, за родную землю, за матерей и детей. Страдания всего отечества взяли они на себя.
На них легла великая миссия защитить свою землю, даже ценой жизни, в этой святой борьбе.
Сознание правоты своего дела давало воинам твердость, делало их яростнее и неотступнее. Василий Иванович видел распахнутость их глаз, устремленных вперед, чеканную поступь. Они шли гордо, и какая-то монументальность была во всем облике этих людей, забывших свои личные дела, беды и печали. Эти люди принадлежали теперь Родине. Они готовы были выполнить свой долг. Их помощи ждали братья по оружию, томящиеся в застенках гестапо, подпольщики фронта сопротивления, простые люди многих стран, порабощенных фашистами. В них верили.
Мороз сводил лицо, спирал дыхание. У Василия Ивановича одеревенели ноги, но он не ощущал холода. Одна мысль занимала его целиком. Надо донести звуки музыки до солдатской души, чтобы поддержать силу бойцов, приблизить час справедливого возмездия.
Сводный оркестр играл «Прощание славянки». Патриотическая мелодия марша была созвучна мыслям и чувствам воинов, и каждый уносил с Красной площади в памяти ее высокий душевный строй, вдохновляющий порыв.
Ровными рядами шли солдаты. Вот последняя замыкающая колонна. Когда она пройдет, на площадь вступит кавалерия, а затем бронированная техника, которой нужно дать больше простора, значит, сделать перестроение оркестра и отвести его подальше от Мавзолея к ГУМу. Самый момент это сделать, и вдруг Василий Иванович обнаруживает, что сапоги его примерзли к помосту. Все его усилия сдвинуться с места ни к чему не приводят. Что произошло дальше, читателю известно. Здесь лишь обратимся к записям самого Василия Ивановича: «… с минуты на минуту начнется прохождение кавалерии, а сдвинуться с места нет никакой возможности. Как быть? «Что делать?.. Задержу кавалерию, получится заминка, а я не могу даже слова выговорить, так как и губы замерзли, не шевелятся. Жестом никого не подзовешь. Любой мой взмах на виду оркестра может быть истолкован как дирижерский приказ. Спасибо капельмейстеру Стейскалу. Он догадался и быстро подбежал к подставке. Я нагнулся, рукой оперся на его плечо и отодрал ноги. Все еще держась за плечо Стейскала, медленно спустился по ступенькам вниз. Движением руки я подал знак, чтобы оркестр отвели к ГУМу…»
Хорошо помнил ту напряженную ситуацию Евгений Иосифович Стейскал. Он ждал приказа Агапкина об отводе оркестра, а его все не было.
– И тогда, – вспоминает Стейскал, – увидел, что ноги у Агапкина замерзли, руки закоченели, а сам стоит побелевший, вот-вот упадет. Подбежал, помог сойти. Ни слова не проронил Василий Иванович, но в его взгляде была глубочайшая благодарность.
Парад продолжался. Незначительной заминки, которая длилась считанные секунды, конечно же, никто не
