поднял голову.
— Под вашу ответственность, — сказал он. — И чтобы в документах значилось то, что положено.
— Разумеется, — кивнул Дитрих.
Он ушёл от стены с мокрой спиной, понимая, что рисковал головой. Если бы Хартманн отказал и доложил Конраду, объясняться было бы не с кем. С тех пор маршал исключил случайности. Зиглер стал его человеком. Суды по «скверне» перешли к четвёртому капитулу, а разговоры с непосвящёнными комтурами остались в прошлом.
Сейчас Дитрих просто дождался, пока рыцари начнут расходиться, спустился по каменной лестнице и прошёл мимо помоста. Зиглер, собиравший бумаги со стола, поднял на маршала глаза. Дитрих едва заметно кивнул. Соратник кивнул в ответ. Вот и весь разговор.
Конвоиры увели обоих подсудимых со двора сразу после оглашения приговора. По орденскому уставу казни проводились в закрытом режиме, без посторонних глаз, и ни один рыцарь не ожидал увидеть повешение прямо здесь. Суд был публичным, исполнение приговора — нет. Именно эта процедура и делала систему Дитриха возможной: между приговором и его мнимым исполнением всегда оставался зазор, в котором осуждённый исчезал, а в реестре появлялась нужная запись. Инструменты сожгли на костре посреди двора, как полагалось. Чертежи Дитрих забрал заранее.
Вечером, дождавшись, пока Бастион затихнет, маршал спустился в подвалы.
Путь вёл через три уровня вниз по каменным лестницам, мимо складских помещений, мимо запечатанных дверей в бывшие генераторные, мимо коридоров, которые не использовались Орденом. Двое рыцарей из числа людей Дитриха стояли у последней двери, тяжёлой, обитой железом. Они пропустили маршала, не обменявшись ни словом.
За дверью открылся длинный коридор с низким потолком, освещённый масляными лампами на кронштейнах. По обе стороны тянулись проёмы, ведущие в помещения разного размера. Из ближайшего доносился скрежет напильника. Из дальнего — стук молотка по металлу. Пахло машинным маслом, горелым железом и потом.
Маршал двинулся по коридору, заглядывая в каждый проём. В первой комнате двое мужчин склонились над чертёжным столом, сверяя схему с деталью, зажатой в тисках. Во второй был устроен слесарный цех: верстак, набор инструментов на стене, станок для нарезки резьбы. Человек в холщовом фартуке обтачивал латунную втулку. Третья комната оказалась кузницей с низким горном. Четвёртая — складом: стеллажи с деталями, рассортированными по ящикам, подписанными аккуратным почерком.
Людей здесь было шестьдесят восемь. Все до единого числились мёртвыми. Техники, инженеры, оружейники, мастера по металлу, двое часовщиков, литейщик из Данцига, судостроитель из Риги. Каждый был когда-то приговорён к казни за «технологическую скверну» и спасён тем же способом. Условия были тюремные, но не адские. Дитрих обеспечивал трёхразовое питание, достаточное освещение для работы, инструменты, материалы, книги. Ему нужны были работающие головы, а для этого требовались сносно работающие тела.
Навстречу маршалу поднялся пожилой мужчина с седой щетиной и глубоко запавшими глазами, державший в руках замасленную тряпку. Бирман, первый из «мертвецов», старший среди них, распределявший работы и следивший за порядком.
— Маршал, — кёнигсбергский инженер коротко наклонил голову. — Завтра к нам двоих приведут?
— Инженер и землемер, — подтвердил Дитрих. — Инженера определишь к себе, пусть осмотрится. Землемера на картографию, к Фишеру.
Бирман кивнул и, вытерев руки тряпкой, жестом предложил маршалу пройти в дальнюю часть коридора. Они остановились у массивной двери, за которой начинались технические уровни Бастиона, запечатанные орденскими печатями с внешней стороны, но давно вскрытые изнутри людьми Дитриха.
— Закончили осмотр третьей генераторной секции, — доложил Бирман, понизив голос. — Результат тот же, что и по первым двум. Большая часть оборудования законсервирована грамотно, с дренажом и защитной смазкой. Строители Бастиона знали, что делали. Коррозия поверхностная, основные узлы целы. Котлы требуют замены прокладок и калибровки, турбинные валы нужно расконсервировать и проверить на биение, генераторные обмотки придётся перематывать на двух машинах из шести, остальные в рабочем состоянии после очистки.
— Что-то ещё? — уточнил Дитрих.
— Принципиально неработоспособного оборудования мы пока не нашли. Всё можно починить.
Дитрих кивнул, задержав взгляд на тёмном проёме за спиной инженера, где угадывались очертания массивных машин, покрытых чехлами и слоем пыли. Генераторы, турбины, насосные станции, системы вентиляции и водоснабжения. Целый промышленный комплекс, спящий десятилетиями под ногами рыцарей, которые топили печи дровами, носили воду вёдрами и периодически прокуривали дымом одежду, чтобы избавить её от вшей. Многие члены Ордена носили на себе лаванду, кедр и другие пахучие растения в качестве отпугивателей гнид, так что строй рыцарей на утреннем построении благоухал, как цветочная лавка в базарный день.
— Продолжайте, — сказал маршал. — И подготовьте полный список того, что потребуется для запуска. Материалы, инструменты, расходники. Всё от и до.
Развернувшись, Дитрих пошёл обратно по коридору, мимо мастерских, мимо людей, склонившихся над станками и чертежами. Шестьдесят восемь «мертвецов». Завтра будет семьдесят. Маршал годами, приговор за приговором, вытаскивал из-под петли тех, кто умел работать руками и головой, собирая кадровый резерв, которого нет ни в одном орденском реестре. Оборудование Бастиона можно было починить. Людей, способных это сделать, купить было негде. Приходилось собирать по крупицам.
Глава 10
Мёртвый свиной мозг не сопротивлялся. Живой — сопротивлялся всем, чем мог.
Полина стянула перчатки, измазанные сукровицей, и отбросила их на поддон рядом с операционным столом. Тушу свиньи уже накрыли тканью. Четвёртый опыт за неделю, и четвёртый раз она добилась лишь частичного перекрытия целевого сосуда. Гидромантическая нить, послушная в мёртвой ткани, теряла точность в живом организме: пульсация крови сбивала направление, давление менялось с каждым ударом сердца, а мозговые оболочки реагировали на вторжение чужеродной магии спазмом, выталкивая водяной жгут из капилляра.
Гидромантка вымыла руки над раковиной в дворцовой лаборатории, которую Тимур выделил ей три недели назад, переоборудовав бывшую кладовую при кухне. На столах громоздились анатомические атласы, купленные по каталогу у московских книготорговцев и привезённые со всего Содружества. Рядом стоял макет человеческого черепа из папье-маше, который Полина сама изготовила по схемам Альбинони, вылепив сосудистую сеть мозга из тонких медных проволочек. Проволочки были окрашены в разные цвета: красные артерии, синие вены, жёлтые — те, что питали опухоль матери.
Она знала эту карту наизусть. Могла нарисовать по памяти, с закрытыми глазами. Четыре питающих сосуда, каждый толщиной меньше миллиметра. Перекрой их, и опухоль лишится кровоснабжения, начнёт отмирать. Операция, которой не существовало в медицинской практике Содружества, потому что ни один целитель не обладал достаточной точностью для работы с капиллярами внутри живого мозга.
Полина обладала. Почти. Ей не хватало совсем немного — того запаса силы и контроля, который приходил с рангом Магистра.
Она села на табурет, вытерла лоб тыльной стороной ладони и уставилась на исписанный блокнот с пометками. Четыре опыта на живых свиньях. В
