и Ерофей его носил с удовольствием, хотя единственная церковь, которую он посещал за последние годы, была та, что его ребята обчистили под Кинешмой прошлой зимой.
Четыре челна бесшумно выскользнули из камышей и пошли наперерез стругу, набирая ход. Ерофей стоял на носу первой лодки, привычно ловя равновесие. За тридцать лет промысла на участке от Астрахани до Костромы он перехватил столько караванов, что давно перестал считать. Одинокое судно, идущее впереди каравана, было лёгкой добычей, и атаман уже прикидывал, сколько деньжат выручит за содержимое трюма на базаре.
Вот только главарь разбойной ватаги, при всей своей любви к церковным присказкам, забыл главную из них: человек предполагает, а Бог располагает.
Глава 9
Четыре челна скользили по воде, сливаясь с береговой линией. Ерофей привычно контролировал расстояние: два корпуса между лодками, грести бесшумно, вёсла на ребро. Ватага работала молча, без лишних слов и движений. Совместный промысел отточил эту слаженность лучше любой армейской муштры. Атаман, пригнувшись на носу головного челна, оглядывал цель сквозь прищуренные веки. Струг полз по фарватеру лениво, тяжело просев в воде. Флаг купеческой гильдии обвисал на мачте в безветрии. На палубе четверо мужиков в штатском: один курил, привалившись к борту, другой ковырялся в бухте каната, двое оставшихся торчали у руля. Ни одного ружья на виду, ни одного меча. Ерофей даже вахтенного не углядел.
— Давай, робяты, вдоль борта, тихонько, — шепнул он, обернувшись. — Крючья готовь, стволы на виду держи. Мякиш, ты первый лезешь. Хряк, ты за ним.
Разбойники закивали. Пальцы привычно легли на абордажные крючья, связанные с прочными верёвками.
Расстояние сократилось до двадцати саженей, затем до десяти. Ерофей набрал воздуха и гаркнул:
— Бог велел делиться!
Один из купцов на палубе, тот, что курил, вздрогнул всем телом, уронил самокрутку и поднял руки с такой театральной поспешностью, что ладони затряслись.
— Не стреляйте! — завопил он с надрывом, какого Ерофей не слышал даже от самых трусливых торгашей. — Берите всё, ради Христа, только не убивайте! Всё берите, у нас зерно, лён, масло! Ради всего святого!
Второй купец у руля отвернулся, уткнув лицо в сгиб локтя. Плечи его подрагивали, и Ерофей ошибочно решил, что тот плачет от страха. Атаман осклабился, обнажив щербатый рот. Не впервой: купцы часто рыдали, завидев абордажные крючья. Кто побогаче, те обычно держались подольше. Эти, видать, из бедняков.
— Лезь! — скомандовал он ватаге, взмахнув рукой.
Мякиш и Хряк метнули крючья одновременно. Железо впилось в борт струга, верёвки натянулись, оба разбойника подтянулись и перемахнули через планширь привычным рывком. Скрылись за бортом.
И пропали.
Ерофей ждал обычного: возни, крика «Чисто!», звука выламываемых замков на трюмном люке. Вместо этого было тихо. Купец с поднятыми руками стоял ровно на том же месте, руки всё так же вздёрнуты, на лице… вежливое любопытство⁈
Тишина тянулась секунду, другую, третью.
— Онуфрий, Кривой, пошли! — рыкнул Ерофей.
Следующая пара разбойников забросила крючья чуть левее и полезла через борт. Оба исчезли внизу, за фальшбортом, и снова стало тихо.
Не дождавшись подтверждений, Праведник выругался сквозь зубы, схватился за верёвку, перекинутую через борт, и полез сам. Когда его руки уже перебрасывали корпус через планширь, Ерофей расслышал короткий влажный хруст.
В животе у атамана похолодело.
Вдоль борта лежали четыре тела его людей. Глаза распахнуты, рты приоткрыты, шеи вывернуты под углом, которого живая плоть не допускает. Кто-то сломал им позвонки одним движением, так быстро, что ни один не успел крикнуть.
Взгляд Ерофея метнулся дальше, и он увидел остальное. За фальшбортами, в тени между ящиками и бухтами канатов, сидели на корточках люди в доспехах из чёрного металла с матовым отблеском, плотно подогнанные к телу, без единого зазора. В руках клинки из того же металла, короткие и широкие. Ещё несколько виднелись у приоткрытого трюмного люка, готовые подняться по первой команде. Они не двигались, не шумели, просто ждали, глядя на него снизу вверх.
Ерофей заглянул в глаза ближайшему, и пальцы на планшире разжались сами, без участия воли. За тридцать лет на реке он резал людей и видел, как режут его товарищей. Его били, он бил сам, и каждый раз в глазах противника читалось что-то человеческое, пусть даже просто злость или отчаяние. У этих людей в глазах светилось равнодушие профессионала. Они смотрели на разбойников с тем же выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, где сподручнее резать.
Остальные бандиты уже лезли на борт с оставшихся челнов. Молодой Тришка вскарабкался на палубу, увидел тела и гвардейцев, вскинул винтовку. Выстрелил в ближайшую фигуру в чёрных доспехах почти в упор, с четырёх шагов. Пуля ударила в нагрудник, высекла сноп жёлтых искр и с визгом ушла вверх, выбив щепу из мачты. Гвардеец посмотрел на доспех. Потрогал её пальцем, провёл по свежей царапине на металле. Потом повернул голову к Тришке и посмотрел на него с таким укором, словно тот по неосторожности облил его похлёбкой за обедом.
Тришка выпучил глаза, бросил винтовку и сиганул за борт. Гвардеец подхватил закреплённый с внутренней стороны борта багор, перегнулся и некоторое время наблюдал, как разбойник отчаянно молотит руками, удаляясь от струга. Потом неторопливо размахнулся и с чудовищной силой метнул багор, как гарпун. Остриё вошло Тришке между лопаток и пробило его насквозь, как шампур — кусок телетины. Разбойник захрипел, выгнулся дугой и ушёл на дно вместе с багром. Гвардеец обернулся к невысокому плотному человеку с виноватым выражением на лице: багор-то был казённый.
— Двоих живьём, — бросил офицер, стоявший у мачты.
Те бандиты, кто ещё не успел залезть на струг, рванулись обратно к уключинам. Четверо хватались за вёсла, пытаясь развернуть лодки и уйти к берегу. Гвардейцы у борта подняли автоматы и сделали несколько одиночных выстрелов, аккуратно, методично, целясь так, чтобы пули не пробили днища. Разбойники падали с вёсел один за другим.
Севастьян Журавлёв, заместитель командира гвардии, наблюдал за происходящим с привычной ироничной полуулыбкой, заложив руки за спину. Он отдал приказ ровным голосом, без нажима, и двое гвардейцев опустили стволы, определив цели для захвата.
Ерофей попытался встать. Рука потянулась к щиколотке, где был спрятан засапожный нож. Ближайший гвардеец, даже не глядя на атамана, пнул его подъёмом ноги в рёбра с такой точностью и силой, что Ерофей покатился по палубе и ударился затылком о бухту каната. В глазах потемнело, рот наполнился кислым привкусом, а нож остался в ножнах. Когда зрение вернулось, атаман обнаружил, что лежит лицом в доски, а на спине у него чья-то нога.
— Пощадите, люди добрые, —
