каждом. И шесть буксиров, которые потянут тяжелогружёные баржи вверх по течению, где оно будет работать против нас.
Суда стягивались к Мурому поодиночке, с интервалом в два-три дня, чтобы внезапное скопление флота у пристаней не вызвало вопросов. Каждое судно приходило под торговым флагом с грузом зерна, льна или строительного леса, и разгружалось на складах, арендованных через купеческую гильдию. Со стороны всё выглядело как обычная летне-осенняя навигация, когда торговцы спешат перебросить товары до ледостава.
Секретность я строил в несколько слоёв. Коршунов запустил через надёжных людей слух о том, что я уеду инспектировать южные границы, а затем планирую визит к Разумовской в Тверь для переговоров о поставках кристаллов Эссенции. Эта легенда объясняла моё отсутствие на публике минимум на три недели, а Разумовская, предупреждённая заранее, согласилась подтвердить визит, если кто-то станет наводить справки.
На случай, если поход затянется дольше, Коршунов подготовил вторую ступень: двойник, офицер примерно моего роста и телосложения, должен был «вернуться» во владимирский дворец и показываться в окнах кабинета с достаточной нерегулярностью, изображая князя, занятого делами после поездки. Это давало ещё несколько недель, прежде чем кто-то заподозрит подмену.
Погрузка двух тысяч бойцов заняла четверо суток. Людей выводили из казарм не ротами, а мелкими группами по двадцать-тридцать человек, переодетых в гражданское. Выходили через разные ворота, в разное время, по разным маршрутам и стягивались к пристаням у Муромского затона, расположенным ниже города, где баржи стояли борт о борт у глинистого берега. Каждая группа знала только свой маршрут и номер судна. Командирам рот я отдал приказ: кто заговорит о цели похода за пределами своего судна, будет судим по законам военного времени.
Легенда для оставшихся гарнизонов была проста: отборные подразделения переведены на учебные сборы в Угрюм. Отсутствие двух тысяч человек в четырёх городах, где общая численность армии превышала десять тысяч, заметить было непросто, тем более что Буйносов-Ростовский по моему приказу произвёл ротацию гарнизонов, перебросив подразделения между городами, чтобы замаскировать убыль.
Экспедиционный корпус я собрал из лучших людей. Больше сотни гвардейцев в полных доспехах из Сумеречной стали. Первый и второй полки — ветераны владимирской, муромской и ярославской кампаний. Три десятка магов боевого профиля, включая шестерых гидромантов, без которых весь замысел терял смысл. Дюжина орудий полевой артиллерии, разобранных и уложенных в длинные деревянные ящики с маркировкой «хозяйственный инвентарь». Ящики со снарядами значились как «чугунные сковородки». Любой таможенник, сунувший нос в трюм за пределами моих территорий, увидел бы аккуратно сложенный груз, подкреплённый безупречными торговыми грамотами с печатями муромской купеческой гильдии.
Припасы я распределил по маршруту. Грузить всё в Муроме означало посадить баржи по ватерлинию и сделать их неуправляемыми на мелководной Оке. В Муроме загрузили сухари, солонину и боеприпасы на первые несколько дней пути. В Костроме Черкасский заготовил вторую партию: крупы, вяленое мясо, медикаменты. В Ярославле ждала третья закладка, организованная людьми Коршунова. Основную же массу припасов, рассчитанную на всю оставшуюся дорогу до Витебска и дальше, я приказал сосредоточить в Твери. Разумовская, к которой я обратился с просьбой о содействии, выделила складские помещения и помогла закупить провиант через местных поставщиков. Всё, что потребуется для полноценной кампании, я рассчитывал приобрести уже в Витебске, у белорусских князей.
Оборону территорий, как и собирался, я поручил Буйносову-Ростовскому. Генерал получил полномочия главнокомандующего всеми оставшимися силами, чёткие инструкции на случай нападения со стороны Смоленска или иного противника и подробный перечень действий при обострении обстановки на любом из направлений. Гражданское управление всеми четырьмя территориями легло на Ярославу. Безбородко оставался в Муроме, Черкасский в Костроме, Игнатий Платонов в Угрюме, каждый со своими полномочиями и планами действий на разные случаи, прописанными мной лично. Связь предлагалось поддерживать через магофоны.
Накануне отплытия я нашёл Ярославу в нашей спальне. Жена сидела за письменным столом, перебирая бумаги, и подняла на меня прищуренный взгляд, который означал, что она уже знает, зачем я пришёл, и заранее этим недовольна.
— Если Потёмкин двинет войска, — начал я без предисловий, опустившись на край кровати, — Буйносов отведёт основные силы к Владимиру. Костромское направление закроет Черкасский с местным гарнизоном и ополчением. Ярославское — Ленский со вторым полком. Твоя задача — координация, политические решения и связь с Москвой. Голицын обещал не допустить прямой агрессии Смоленска, этим обещанием можно пользоваться, напоминая ему через Василису.
— Я помню, — ровным голосом отозвалась Ярослава, не отрываясь от бумаг.
— Если возникнут проблемы с боярами — действуй жёстко. У тебя есть Крылов и полномочия княгини. Суды, аресты, конфискации — на твоё усмотрение. Если кто-то попытается воспользоваться моим отсутствием для мятежа, не жди моего возвращения, подавляй сама.
— Я помню, — повторила она с чуть заметным нажимом на каждом слове.
— Если я не вернусь…
Ярослава, наконец, подняла голову. Серые глаза смотрели на меня без испуга, со спокойной твёрдостью, за которую я полюбил её ещё тогда, когда она была командиром наёмников, а не княгиней.
— Если ты не вернёшься, — закончила она за меня, — я удержу всё, что ты построил. Буйносов подчинится мне, Безбородко и Черкасский тоже. Угрюм не сдам. Владимир не сдам. И когда вырастет наш сын, он получит княжество, а не руины. Всё верно?
Я открыл рот и закрыл. Открыл снова.
— Наш сын? — переспросил я, чтобы чем-то заполнить тишину.
Ярослава посмотрела на меня с тем выражением лёгкого превосходства, которое появилось у неё оттого, что она знала нечто, чего не знал я, что случалось нечасто.
— Четыре недели, — сказала она спокойно. — Светов подтвердил вчера. Я собиралась сказать тебе сегодня вечером, за ужином, но раз уж ты пришёл раздавать инструкции на случай своей гибели…
Четыре недели… Я смотрел на неё, и мысли, только что выстроенные в чёткий порядок маршрутов, графиков и резервных планов, рассыпались, как строй новобранцев при первом залпе. Ярослава. Мой ребёнок. Наш ребёнок…
Во второй жизни, которую я даже не просил, в теле, которое досталось мне случайностью или чьей-то волей, мне дали то, чего я не ждал и не смел просить. И вот эта женщина, сидя за столом с отчётами в руках и с тем же решительным прищуром, с каким отдавала приказы Северным Волкам, сообщила мне это между выслушиванием пунктов инструкций на случай осады.
— Почему ты решила, что сын? — спросил я, потому что всё остальное, что рвалось наружу, было слишком большим для слов.
— Чутьё, — ответила она, и уголок её рта дрогнул в сдержанной улыбке. — Светов говорит, на таком сроке ещё нельзя определить, но я-то знаю.
Я обошёл стол. Положил ладонь ей на живот — осторожно,
