скорее всего, из обедневших мелких дворян, у которых хватает гордости, чтобы назвать это «служением», и не хватает денег, чтобы обеспечить сыну другое будущее. Рядом с ним, заметно ниже ростом и коренастее, отбивался от напарника крепкий черноволосый мальчишка, перебравший с замахом и едва удержавший равновесие. Белорус, скорее всего. Таких в Ордене хватало.
Вербовщики ходили по деревням вдоль Двины и южнее, по землям, которые формально принадлежали белорусским князьям, а на практике контролировались орденскими патрулями. Родителям платили сумму, достаточную, чтобы заглушить сомнения, а мальчишке обещали сытую кормёжку и крышу над головой. Для ребёнка, выросшего в доме, где зимой делили одну миску каши на четверых, этого хватало с избытком.
Хорошая сделка, если не задумываться о цене.
Дитрих задумывался. И находил цену приемлемой, хотя по другим причинам, чем глава Ордена.
Дальше, у дальнего края плаца, тренировалась пара, в которой оба говорили по-немецки: один саксонец, второй, кажется, из Баварских Марок. Ещё дальше, отрабатывая удары с левой стойки, двигался смуглый подросток с резкими чертами лица, явно южанин. Итальянец или южный француз. Орден набирал рекрутов по всей Европе, и в этой географической пестроте заключалась одна из его сильных сторон: рыцари не принадлежали ни одному народу и ни одному государству. Единственной общей родиной для них становился сам Орден.
Дитрих отметил про себя, что белорусские рекруты работали усерднее остальных. Ливонец двигался лениво, привычным жестом отбивая атаки, словно выполняя надоевшее упражнение. Германцы поглядывали друг на друга с приятельской ухмылкой, превращая тренировку в полусерьёзную игру. Белорусский мальчишка бил так, словно от каждого удара зависела его жизнь. Ему вдолбили нужные истины раньше и глубже остальных. Ребёнок, забранный из нищей деревни на территории, оккупированной Орденом, не имел альтернативы. Орден давал ему всё: еду, крышу, смысл существования, семью вместо той, которую он почти не помнил. Через пять лет этот мальчишка забудет белорусский язык. Через десять будет готов убивать тех, кого когда-то звал соседями. Система работала с механической надёжностью. Не из жестокости, а из эффективности, и Дитрих ценил её именно за это, не испытывая при этом ни капли сентиментальности по поводу тех, кого система перемалывала.
Над Бастионом стояла иерархия, выстроенная столетиями. Гранд-Командор на вершине: Конрад Эберхард фон Штауфен, шестьдесят три года, Архимагистр второй ступени, человек, которого Дитрих уважал и которого при необходимости был готов уничтожить. Ступенью ниже три должности: Маршал, то есть сам Дитрих, командующий военными силами Ордена; Трезорьер, управлявший финансами и снабжением; и Сенешаль, отвечавший за административное хозяйство, от казарменного довольствия до дипломатической переписки. Ещё ниже шли комтуры, около дюжины человек, каждый из которых командовал крупным подразделением или гарнизоном. Под ними — командиры отрядов, рыцари, послушники, слуги и крестьяне.
Стройная вертикаль, в которой каждый знал своё место и не задавал лишних вопросов. Конрад любил повторять, что Орден подобен клинку: сталь должна быть цельной, иначе лезвие разлетится при первом ударе. Красивая метафора. Проблема заключалась в том, что клинок, неспособный гнуться, ломается первым.
Шаги на галерее заставили Дитриха обернуться. К нему приближался комтур фон Эшенбах, грузный мужчина за пятьдесят с тяжёлой челюстью и маленькими настороженными глазами, посаженными близко к переносице. Генрих командовал гарнизоном Кальзбергской крепости и принадлежал к фракции ортодоксов. Истинный верующий, преданный доктрине до мозга костей, с непробиваемой убеждённостью, которая встречается у людей, не привыкших подвергать сомнению услышанное от старших.
— Маршал, — комтур остановился в двух шагах, коротко кивнув, — утро доброе. Я гляжу, вы наблюдаете за молодыми?
— Привычка, — отозвался Дитрих, слегка повернувшись к собеседнику и опёршись локтем о парапет. — По тренировке видно больше, чем по рапорту. Рапорт врёт, а тело нет. Как обстоят дела в вашем секторе, Генрих?
Фон Эшенбах подошёл к парапету и тоже посмотрел вниз, на плац. Его лицо приняло выражение сосредоточенного одобрения, с каким старый служака оценивает работу подчинённых.
— Порядок. Белорусы на границе тихо себя ведут. Две стычки за месяц, обе мелкие, партизаны из леса постреляли и разбежались. Потерь нет.
— Рогволодовы люди?
— Скорее всего. Они всегда по одной схеме действуют: ударили, отступили, растворились. Ни одного пленного за полгода, — комтур покачал головой с тяжёлым неодобрением. — Трусы. Воевать не умеют, только из кустов кусать.
Дитрих промолчал. Он думал иначе. Рогволодов, нынешний Минский князь без княжества, был кем угодно, только не трусом. Двадцать лет партизанской войны с противником, превосходившим его в магической мощи многократно, требовали особого склада характера. Человек, который проводит сорок с лишним рейдов, не добиваясь стратегического результата, и всё равно продолжает, либо безумен, либо упрям до такой степени, которая граничит с безумием. Впрочем, упрямство и безумие часто соседствовали в одном человеке, и недооценивать такого противника Дитрих не собирался. Однако делиться этим наблюдением с фон Эшенбахом не стоило. Тот всё равно не оценит.
Комтур, не дождавшись ответа, продолжил сам, переводя взгляд на мальчишек внизу:
— Хорошая смена растёт, — он одобрительно кивнул в сторону плаца. — Гранд-Командор вчера на совете говорил, что следующее поколение должно стать самым сильным в истории Ордена. И я с ним согласен. Посмотрите на них, маршал. Ни один из этих мальчишек не держал в руках отвёртки, не видел изнутри мануфактуры, не дышал угольной пылью. Чистые. С малых лет воспитаны правильно, в понимании того, что дар — единственная настоящая сила, а всё остальное — костыль для немощных, — комтур выпрямился, расправив плечи. — Бастионы приманивают Бездушных, как костёр приманивает мотыльков. Каждый станок, каждая проклятая линза увеличивает вероятность Гона. И если для того, чтобы это доказать миру, нужно ещё полвека держать эти цеха запечатанными, мы их продержим. Гранд-Командор так сказал, слово в слово.
— Он прав, — кивнул Дитрих.
Два слова, произнесённые ровным, спокойным тоном, без малейшего усилия, без тени колебания. Он произносил их сотни раз. За годы практики ложь сделалась настолько привычной, что перестала ощущаться ложью и превратилась в рабочий инструмент, такой же надёжный, как клинок на поясе.
На самом деле Конрад заблуждался. По мнению маршала тот был так далёк от правды, что расстояние между его убеждениями и реальностью можно было измерять в километрах.
Дитрих изучал вопрос. Осторожно, по крупицам, на протяжении нескольких лет. В Ордене подобные исследования граничили с ересью, и фон Ланцберг не собирался предоставлять ортодоксам повод для обвинений, а потому работал через третьи руки: контрабандные книги из Рейнского Союза, записки пленных инженеров, которых допрашивал лично, прежде чем передать в ведение Сенешаля, случайные разговоры с купцами на приграничных заставах. Картина, сложившаяся из этих разрозненных кусков, была однозначной.
Деревни без единого станка опустошались во время Гона так же исправно,
