она сопротивляется.
Наконец, решительно, встречается с моим взглядом, ее глаза окаймлены угрюмой покрасневшей кожей. Она действительно выглядит очень уставшей от всего, наверное.
— Лэнстон…Я плохой человек. — Я отрицательно качаю головой, но она бросает на меня умоляющий взгляд, останавливающий мое движение. — У таких людей, как я, нет ничего хорошего на той стороне…мы не попадаем туда, куда попадают такие люди, как ты.
Ее руки дрожат и сжимаются на коленях, когда она переплетает пальцы.
— Офелия.
Ее имя как шелк на моих губах — мольба.
Она думает, что ее ждет что-то плохое, когда она умрет? Как она могла поверить в это? У меня болит грудь, и я стараюсь обнять ее, сказать ей что-то приятное, забрать всю ее боль. Она медленно моргает, а затем выпрямляется.
— Ты заслуживаешь лучшего.
Я качаю головой.
— Ты больше, чем знаешь, больше, чем позволяешь себе думать. Что ты сделала такого плохого, моя роза?
Ее горло слегка дрожит, а маленькие кулачки сжимаются на коленях.
— Можно тебя спросить? — нагло спрашивает Офелия.
— Конечно.
— Ты хотел бы, чтобы тебя ударили физически или оскорбили морально?
Моя челюсть сжимается, и во мне просыпается темная, извилистая болезнь. Я ненавижу и то, и другое. Помню, как не мог заснуть из-за болевших синяков. Иногда они не давали мне спать до рассвета. Но слово. Они до сих пор не дают мне спать, даже сейчас.
— Лучше бы меня ударили, — тихо говорю я.
Это признание как масло на языке. Ее глаза смягчаются, и она отводит взгляд в сторону, шепча:
— Я бы предпочла, чтобы меня тоже ударили.
Опускаю глаза на ее дрожащие руки. Мне хочется положить свои руки на нее, чтобы успокоить, но я сдерживаюсь.
— Я бы хотел, чтобы тебе никогда не пришлось выбирать.
Она делает глубокий вдох и сужает глаза.
— Я никогда не понимала этого в людях. Они настаивают на жестокости с помощью слов. В этом хитрость. В этот раз я тебя не ударила. Нет, возможно, нет, но ты сказал мне, что я причина того, что однажды у тебя будет рак. Что я буду твоей погибелью, просто за то, что ты существуешь. — Офелия делает паузу и смотрит на меня, ее глаза так тусклы, что меня разрушает. — Во всяком случае, когда это рана на теле, она остается на месте. Она не проникает дальше моих блядских костей.
Но когда они рассказывают мне все причины, почему я ужасный человек или почему я ничего не стою, эти раны поражают мою душу. Они пекут и болят и знаешь, что происходит после этого? После первого удара?
— Что?
— Потом раны гниют. Сгнивают и превращаются в яд. Сначала, это не так уж плохо. Ты можешь врать себе и прятать гниение. Но оно распространяется — никогда не останавливается, и чем бы ты ни старался убрать, оно остается. Лучше бы они меня ударили… потому что легко ненавидеть их за это, но когда они заставляют тебя ненавидеть себя, это тяжело. Это никогда не проходит. Никогда не заживает. Всегда будет эта ноющая боль в глубочайших частях твоего сердца, которая шепчет тебе, что ты мерзкая. И ты не знаешь почему верить, потому что ты слышала это так долго. Разве мы не становимся такими, какими нас считают? Не поддаемся ли мы в конце концов безумию всего этого?
На этот раз я протягиваю ей руку, а она только крепко сжимает губы и грустно смотрит на меня.
— Ты не такая, Офелия.
Она медленно моргает.
— Кажется, такая. Я сделала тебе больно, Лэнстон. И это все, что я когда-нибудь сделаю. Это то, кто я являюсь.
Хочется кричать. На небо, на все, что свидетельствовало о ее боли. Почему самые прекрасные души растаптывают? В горле застряла грудка. Она ошибается.
— Тебе, должно быть, надо идти. Было приятно снова тебя увидеть. Я действительно была рада тебя видеть, — признается она и проводит глазами по всем моим чертам, словно пытаясь запечатлеть все это в памяти.
Тоска делает меня смелым.
— Я мог бы остаться, — медленно говорю я.
Я так сильно хочу остаться с ней. Я бы просидел здесь на скамейке всю ночь, если бы это означало, что я смогу увидеть ее завтра. И послезавтра тоже. На ее губах появляется грустная улыбка, и она качает головой.
— Не думаю, что это хорошая идея, Лэнстон.
Это больно — боль растет.
— Да, ты права.
Я выпускаю несколько грустных смешков и запускаю пальцы в свои волосы. Медленно встаю и разрешаю своим глазам не отрываться от ее глаз столько, сколько она позволит.
Офелия нарушает наше молчание.
— Придешь на мое следующее выступление?
Голос в моей голове кричит, что это не раньше весны. Это ее способ дать мне понять, что она не желает меня видеть до тех пор? Эта мысль кажется странным образом калечит.
Я киваю, заставляя себя улыбнуться.
— Конечно.
— Тогда до встречи. — Нерешительная, но красивая улыбка. Я протягиваю ей сорвавшуюся розу, она нежно берет ее, ни разу не отрывая от меня взгляда. В ее глазах — страдание, и я не могу заставить себя сделать это еще труднее для нее.
Поэтому я шепчу:
— До новых встреч.
Глава 17
Лэнстон
Наступает Осенний фестиваль, и Бейкерсвилль превращается в рай для туристов. Пресса с восторгом восприняла фильм о Кросби «Погоня на кукурузном поле», особенно со всеми последовавшими ужасными событиями. Теперь Бейкерсвилль вынужден продавать билеты, чтобы люди могли прийти, иначе им не хватит места на парковке для всех желающих.
Моя нога нервно подпрыгивает, когда я сижу на надгробии. Он прост — ничего вопиющего или экстравагантного. Высокие дубы, охраняющие это место, вызывают у меня ностальгию. Листья опали за последнюю неделю, а вчера несколько сильных бурь полностью смели ее, оставив кладбище бесцветным.
Где они? Обычно они уже были в городе и посещали мою могилу до полудня, но солнце уже перевалило за середину дня, и празднования начинаются. Они до сих пор не пришли.
Я кусаю нижнюю губу, окуная зубы в мягкую мякоть, и в конце концов решаю заглянуть на фестиваль. Главная улица переполнена людьми. Я поражен тем, как многое может измениться за шесть лет. При моей жизни это было событие маленького городка. Когда я вижу его сейчас, то вряд ли это тот же фестиваль. У продавцов есть большие, более современные деревянные стенды и изысканные вывески. Лабиринт на кукурузном поле вдвое больше, чем раньше, и они установили микрофоны на столбах, играющих музыку ужасов, чтобы сделать фестиваль еще страшнее.
Я обыскиваю прилавки
