разум, когда я не сплю по ночам. Потолки заставляют меня думать о тебе. Лес. Розы. Дыхание — я не могу вдохнуть без того, чтобы ты не нарушала мое спокойствие.
Лэнстон наклоняет свой лоб так, что он прижимается к моему. Наши губы прикасаются, но это еще не поцелуй.
Он думает обо мне?
Его ореховые глаза пронзают мою душу и разжигают огонь в сердце моем.
— Ты тоже преследуешь меня, Лэнстон, — шепчу я ему в губы. По всему телу пробегают мурашки, и на мгновение я не помню, где я нахожусь. Кто я? Потому что это неважно, все, что имеет значение — это мы. Теперь я вижу это. Понимаю.
— Больше всего на свете? — спрашивает он, жадно улавливая мои слова. Мои кости наполняются счастьем, таким, какого я не испытывала много лет.
— Да.
— Скажи мне, — выдыхает мне в губы.
— Это нечто большее, чем танцы и сбор растений. Каждая песня, которую я слушаю, напоминает о тебе. Каждый взгляд на небо, звезды, солнечный свет — я вижу тебя повсюду, Лэнстон. Я чувствую тебя в ветерке, затрагивающем мои щеки, в запахе страниц и книг. Ты преследуешь меня с тех пор, как я тебя впервые увидела.
Он делает короткий вдох, его взгляд напряжен так, как это бывает, когда болит сердце.
— Я спрашиваю тебя в последний раз, — он делает паузу и проглатывает, закрывая глаза, словно загадывая желание. — Ты пойдешь со мной? Мы можем обрести наш покой вместе. Я знаю это до мозга костей. Нам суждено быть вместе. Нам суждено было найти наши причины, наши связи с этим миром, как одно целое. Прошу тебя. Я ни о чем не умоляю, но я сделаю это ради тебя. — Лэнстон закрывает глаза. Я с раскаянием смотрю на него, слезы наполняют мои глаза.
Я хочу уйти…так сильно хочу. Но за мной гонится тьма. И ничего хорошего не ждет меня, когда мы покинем чистилище. У Лэнстона чистейшая душа. Я знаю, что у него будут свои золотые поля и мир, но у меня? Мою душу ждет только огонь.
Я согрешила. Я плохая.
Но мое сердце побеждает страх, живущий внутри меня. Я хочу этого напоследок. Его, даже если это только на короткое время.
— Ладно.
Лэнстон быстро поднимает на меня глаза, полные надежды.
— В самом деле?
Он тяжело дышит. Я киваю. Тишина окутывает нас, пока он изучает мои черты лица, его улыбка сияет. Проводит пальцем по линии моего подбородка, прежде чем притягивает меня к себе, позволяя нашим губам соединиться так, как я к этому стремилась, как мечтала и желала. Меня окутывает запах прочитанных страниц и кофе. Мои пальцы скользят по его шее и подбородку, стремясь исследовать его кожу на ощупь, а не только глазами. Его губы так мягки и поглощают, что это должно быть грехом.
Наш поцелуй прерывается, и мы прижимаемся лбами друг к другу. Я шепчу:
— Ты можешь мне пообещать?
— Что угодно.
Встречаю его взгляд.
— Пообещай, что мы вместе пойдем…знаешь, когда мы пойдем дальше. — Его глаза смягчаются, а руки скользят вниз по моей шее, пока не упираются в ключицы. — Вместе или не уйдём вообще.
Глава 19
Лэнстон
Оперный театр Офелии гораздо мрачнее при дневном свете. Обветрившиеся черные деревянные доски едва держатся вместе — просто чудо, что это место не снесли. Окна треснули, но растения, растущие снаружи, прекрасны. В определенном смысле ее оперный театр напоминает здание с привидениями, которым оно и есть.
О, Офелий, ты поэтическая душа.
Днем она выглядит еще милее, эти вещи, которые она собрала и которые ей нравятся. Сквозь высокие потолки раздается музыка, и я склоняю голову на ее диван, чтобы насладиться ею. В Офелии есть старый музыкальный проигрыватель, подключенный к звуковой системе. «Iris» группы Goo Goo Dolls хмуро звучит сквозь стропила. Я поднимаю глаза и вижу, как она медленно пляшет на оперной сцене.
Офелия хотела в последний раз потанцевать на своей сцене, прежде чем мы отправимся в путешествие. Она одета в красивое малиновое платье, длинное и бледное, мягко развевающееся от ее движений. Рукава доходят до запястья, а глубокий вырез открывает ее декольте.
Ее глаза закрыты, мягкий изгиб губ выдает покой, который она ощущает. Я наблюдаю за ее совершенными и отработанными движениями; ее мышцы извиваются против света, а тени танцуют под ними в тандеме. На сердце у меня становится легче, и я наклоняюсь вперед на диване, упираясь локтями в колени, рассматривая ее. Офелия поднимает взгляд, эти грустные красивые глаза останавливаются на мне. Ее взгляд вызывает тревогу, но не в смысле дискомфорта, а так, как никогда раньше не испытывал. Каждый раз, когда она смотрит на меня, я знаю, что она видит гораздо больше, чем то, что лежит на поверхности. Она видит тьму, повреждение. Но это лучше и тепло.
Ее ноги замедляются, и она останавливается, робко улыбаясь мне и заправляя свои лиловые волосы за ухо.
Я поднимаюсь с дивана и встречаю ее у разбитой сцены, протягивая руку. Мое сердце трепещет, когда она ее берет.
На моих губах расплывается легкая ухмылка.
— Давай сначала поедем поездом. Куда-нибудь, куда угодно мне все равно.
«Пока я с тобой», я хочу сказать.
Офелия делает глубокий вдох и в последний раз осматривает свой оперный театр. Очевидно, боится оставить все это позади.
— Сможем ли мы вернуться? Мне нужно ухаживать за растениями.
Я улыбаюсь.
— Если нет, мы найдем себе новый дом.
Ее глаза округляются от желания получить ответы.
— Наш новый дом? — вызывающе спрашивает она.
Мое лицо вспыхивает, но прежде чем я успеваю ответить, она переплетает свои пальцы с моими, наполняя меня ощущением, что ты прижимаешься к кому-то, кого ты не уверен, что можешь когда-нибудь иметь. Ее губы мягкие, молят о ласке.
Она замечает, что я смотрю на нее и поднимает другую руку, осторожно проводя большим пальцем по моей нижней губе. Мое сердце пропускает четыре удара, и опьяняющий аромат жимолости и роз охватывает меня. Я целую ее нежно, как два человека, ухаживающие уже целый век. Но есть еще одно желание, которое мне чуждо, влекущее глубоко внутри меня, желание зарыться зубами в мягкость ее кожи и быть грубым — быть настолько жестоким, насколько она может выдержать.
— У тебя есть наушники, которыми мы могли бы поделиться? — спрашивает она, прислонившись к моим губам с легкой улыбкой.
— Хм? — Я моргаю, чтобы сосредоточиться.
Офелия хватает свой плеер и бросает его мне. Я едва успеваю его поймать.
— Для нашей поездки
