Или не дома, кстати. Ты её где оставил? У клуба?
— Вась, — слышу, что голос начинает дрожать. — Остановись, Вась… Ты моя девушка. Ты! А там я разберусь, сто раз же сказал.
Поддаюсь, когда отталкивает. Понимаю, что перегнул и ответа не добьюсь.
— Вот когда разберешься, тогда и приходи, Андрей…
* * *
Домой бреду в прострации и вовсе не от того, что дико рубит спать. Снова со всех сторон атакуют мысли: что делать, как действовать, где найти нужные слова и, главное, мать его, как теперь разрулить с Савельевым, если Маринка не поймет?
Настолько сильно загоняюсь, что только у калитки вспоминаю о мотоцикле, брошенном у клуба. По идее, мог бы и днём забрать, но скоро пастухи погонят коров, а эти животные плевать хотели на ценность техники. Пожалуй, трактор обойдут, а моцик…
Рисковать тоже не хочется и приходится калитку отпустить, перейдя в режим трусцы. Утренняя пробежка, кстати, мозги неплохо прочищает.
Я ещё и обратно еду самыми дальними тропами, чтобы разогнать кровь, поэтому домой попадаю ближе к восьми утра. Все уже на ногах, и даже Марина, что удивляет. И не только меня.
— Твоя-то спать не ложилась, — улучив момент, бабушка сдаёт все пароли и явки. — Явилась пьяная, в саду сидела, потом в комнате закрылась, там бубнила да вещи швыряла.
— И что бубнила? — спрашиваю больше по инерции.
— Не разобрать было. Уж я-то поняла, что поссорились вы. Крепко или так, мириться будете?
— Насовсем, бабуль, — обнимаю старушку, чмокая её в висок. — Да мы, кажется, и не были вместе.
— Кажется? — бабушка даже не удивлена. Скорее понятливо кивает и похлопывает по плечу, прежде чем подхватить ворох полотенец и выйти во двор.
Да уж. Не кажется… Сегодняшняя ночь помогла расставить по местам всё, что до этого плавало в неопределенности.
Я думал, что Василиса меня раздражает и говорил, что ненавижу. На самом деле я… Я тянулся к ней. Защищал. Старался порадовать, не подозревая, какое значимое место в сердце она занимает.
И красивой она всегда была. Я злился на Крокодила, втайне посматривая на рыжую вредину. Вредину — потому что она улыбалась всем, кроме меня.
А в клубе, когда Васька убежала… От меня будто кусок оторвали и не сказали, что с раной делать. Пока не нашел, обжигало до искр из глаз. Потом жгло не меньше, но уже от того, что рядом была, что целовать позволяла…
Отряхнувшись от образов, подкинутых сознанием, стучу в комнату Наташки, где сейчас должна быть Савельева.
— Входи.
Вхожу. Перешагиваю раскиданные журналы, порванные бумаги, осколки разбитой вазы.
— Это случайно, не планировала, — заметив взгляд, Савельева плюхается на край сбитой постели. — Честно. Зацепила сумкой.
В углу за дверью сумка действительно стоит. Верх не застёгнут, поэтому вижу знакомые разноцветные колготки, комком утрамбованные с блестящей кофтой. Тоже знакомой: в неё она была вчера.
— И?
— Присаживайся, поговорим.
— Поговорить надо, — вздыхаю. — Прости меня?
Вину за собой чувствую, поэтому начинаю с того, с чего начинаю.
— За что?
— За то… что так всё…
— Да ладно, — Маринка усмехается, но как-то не слишком весело. — Я сразу поняла. Была даже забавно, когда ты втирал про акклиматизацию. Обидно, конечно, что дурой меня считал, но забавно.
— Так ты…
— До твоих высот, конечно, не дотянусь, но вроде и не днище.
Некоторое время каждый молчит о своём.
— А она красивая, эта твоя рыжая девочка.
— Красивая.
— У меня тоже был… красивый… — глубокий вдох, который делают обычно перед тем, как признаться. — Пока папа не решил, что ему нужен бизнес твоего отца. Какие-то там схемы, а твой старик в них здорово преуспел.
Это я знаю. Из-за схем и мозгов, которые эти самые схемы проворачивали, за нами не один год и шла охота. Сначала с целью подмять под себя, потом уже с целью надавить. Савельев оказался дальновидным…
— Я как-нибудь… Слушай, если всё так, может, с ним можно договориться?
— Не знаю, Андрюш. У меня не получилось.
— То есть… Подожди… — сжимаю пальцами переносицу. — Получается, со мной ты тоже не хотела?
— Хотела, не хотела. Пришлось, Андрюш. Пришлось, — Маринка сдувается на глазах, превращаясь из журнальной красотки в растерянную обычную девчонку. — Мой папа умеет убеждать.
Умеет. Непроизвольно тру рубцы от ожогов.
— Марин, слушай, а тот парень? Которого ты любила? Он где?
Если у нас не получается, может, они тоже могут быть счастливы?
— Где? — Савельева отворачивается к окну и долго смотрит в него. Когда уже не жду ответа, выдыхает одно слово: — Убили.
* Исп. — Шура «Ты не верь слезам»
Глава 19
Лето 1998 год. Андрей.
По узкой горной дороге,
Что вьется как серпантин
Под месяцем одиноким
Я еду, как он, один.
Как он, молодой да ранний,
Влюбленный в одну звезду
Из тысяч других сияний
Я вижу ее одну.
© Дмитрий Маликов — «Звезда моя далёкая»
«Убили» звучит так буднично, что я вздрагиваю. Не от неожиданности, а от того, как спокойно произносит Маринка. Смирилась?
— Как давно это произошло? Ты знаешь того, кто…
— Кто убил? Какое это имеет значение? Я знаю того, кто приказал сделать.
Молчим, каждый понимая, чьё имя не было произнесено.
Удивлён? Совру, если скажу, что да. Не удивлён.
Более того, чего-то в этом духе ждал, наверное, учитывая, как настойчиво нас сводили.
Ну а методы Савельева известны не только узкому кругу: потушить окурок о мою руку ему показалось когда-то смешным. На тот момент отец только начинал мутить схемы, а я был подростком, который очень любил сунуть нос в чужие дела.
С тех пор тот подросток вырос, нарастил броню, поумнел, обзавёлся своими знакомствами и поддержкой, но против Савельева даже с этим запасом идти в открытую почти как с шашкой против танка.
— Что будем делать, Андрей?
Маринка присаживается рядом, опустив сложенные ладони между коленей. Её вид откровенно пугает — не привык видеть настоящей что ли…
— Не знаю, — признаюсь, — с наскока ничего решить не получится, нужен план. А лучше ещё и запасной, чтобы наверняка.
— Уверена, ты что-нибудь придумаешь, — слабо улыбается Савельева. Покусав ноготь, просит: — Расскажи мне о ней?
— О Василисе? — уточняю зачем-то, ведь и
