Да, сударь.
Господин Журден: Честное слово! Я уже больше сорока лет говорю прозой и знать об этом не знал. Я вам премного благодарен за то, что вы мне это открыли.
Этот маленький шедевр стоит перечитывать каждый раз, когда очередной научный (или религиозный, политический и т. д.) ревнитель пытается принизить или высмеять философский анализ обсуждаемой проблемы. Вопреки общепринятому — и ошибочному — пониманию этой сцены, в то время как говорение прозой само по себе тривиально, само это прозрение крайне нетривиально, особенно в контексте образования и популяризации науки.2 Не менее важно и понимание того, что разумные существа делают множество вещей, даже не подозревая об их месте в сложных классификационных схемах. Действительно, ревнители иногда оказываются правы, и некоторые философские изыскания сводятся лишь к изобретению вычурных слов для общеизвестных понятий и очевидно оправданных процедур. Однако гораздо чаще, особенно когда речь заходит о «больших вопросах» (таких как происхождение жизни и разума, вселенная или мультивселенная, парадокс Ферми), эти ревнители умудряются выглядеть столь же нелепо, как и господин Журден, поскольку оказываются неспособны вписать свои мысли и действия в более широкую картину мира. В конце концов, господину Журдену требуется помощь (тот самый широкий контекст, в который вписан цитируемый фрагмент) в написании любовного письма — задачи, очевидно, имеющей огромное значение и сложность для его жизни и социальных устремлений.
Философский взгляд не является чем-то факультативным, когда речь идет о таких молодых областях, как астробиология и SETI; он просто неизбежен.3 Некоторые из недавних мнимых раздоров между наукой и философией оказались на редкость бесплодными, как это всегда и бывало в истории идей. Совершенно очевидно, что даже если кто-то предвзято относится к философии — а здесь и далее в этой книге под ней понимается серьезная аналитическая философия, а не та аморфная масса «взглядов» и «нарративов», которую под тем же именем преподносят в постмодернистских кругах, — он делает это с риском стать «философом поневоле», по мудрому выражению лауреата Нобелевской премии Фрэнка Вильчека, одного из величайших физиков современности.4 Дополнительный импульс для философской дискуссии дает тот простой факт, что в любой научной дисциплине, как учит нас история науки, философские соображения (часто маскирующиеся под эстетические или этические суждения, смелые метафоры или «полеты воображения») всегда играли ключевую роль на этапе ее становления. Так было с химией во времена Лавуазье, науками о Земле во времена Хаттона, психологией во времена Вундта и космологией во времена Фридмана и Леметра. Впоследствии эти вещи могут отходить на второй план — как это произошло, например, в космологии после того, как в середине 1960-х годов завершился «великий спор» между стандартной релятивистской космологией и альтернативной теорией стационарной Вселенной — и отдаляться от повседневной работы практикующих исследователей, но они сыграли важнейшую роль, о чем свидетельствует даже беглый, не страдающий близорукостью взгляд на базовые постулаты и концепции этой области.
Это с очевидной силой применимо к исследованиям в области астробиологии и SETI. Можно пойти дальше и утверждать, что сама идея объединения различных направлений исследований и открытий в то, что с середины 1990-х годов отчетливо признается «астробиологической революцией», по своей сути глубоко философична. В этом нет абсолютно ничего плохого: напротив, плодотворность такого синтетического начинания ясно свидетельствует о том, что время подхватить вольтеровский факел еще не полностью ушло. С самого начала поиск жизни в других мирах имел важное эпистемологическое содержание: проблема распознавания жизни, развившейся в среде, существенно отличающейся от земной, очевидно, не может быть решена на чисто эмпирическом уровне при нашем нынешнем и ожидаемом в ближайшем будущем понимании фундаментальных биологических процессов. То же самое относится и к более сложным вопросам о всеобщей астробиологической сложности и ее эволюции. И в еще большей степени это относится к проблемам, с которыми сталкиваются именно в исследованиях SETI и которые я рассмотрю в оставшейся части этой главы.5
Хотя очевидно, что философские вопросы необходимы при любом обсуждении проблемы жизни и разума в других частях Вселенной, существует четко очерченная часть философского багажа, которую мы оставим у входа. Частично она состоит в уводящем в сторону настойчивом внимании к вопросам дефиниций. Дать точное определение как жизни, так и разуму в настоящее время невозможно, что с готовностью признают почти все биологи и когнитивисты. Это, однако, вряд ли мешает кому-либо из них заниматься своими исследованиями в повседневной научной работе или даже размышлять в синтетическом ключе о передовых проблемах своих дисциплин. Эволюционный биолог, моделирующий совместную эволюцию хищника и жертвы в истории жизни, не прекратит свою работу — и, пожалуй, не лишится сна из-за того, что в случае крайней необходимости не сможет сказать точно, чем именно являются изучаемые ею объекты. Точно так же и когнитивный психолог, исследующий зрительное восприятие, вряд ли часто будет испытывать искушение уйти в банковское дело из-за того, что у нас, в конечном счете, нет строгого определения восприятия или множества других ментальных явлений.6 Они интуитивно понимают то, что уже неоднократно демонстрировала история науки, а именно: формализации и определения появляются после того, как проведена большая часть исследований в данной области, а не до этого. Глубоко ошибочная идея «сначала определения!» — это пережиток эпохи логического позитивизма с его явной или неявной верой в индукцию и формализацию; подобный подход характеризует догёделевское и допопперовское мышление о науке и истине. Чем универсальнее и повсеместнее концепт, тем сложнее задача его определения. Прежде всего, интуитивное понятие числа обеспечивало плодотворные исследования в математике на протяжении тысячелетий, прежде чем появление современной теории множеств в качестве аксиоматического фундамента современной математики наконец сделало возможным общее формальное определение числа (благодаря таким фигурам, как Фреге, Рассел, Уайтхед, Гёдель, Тьюринг, Чёрч, Клини и Пост).7 В сокровищницах истории науки скрыто множество других примеров того, как формализация парадигм (включая точные определения) происходила лишь на более поздних этапах развития зрелых дисциплин.8
Нет никаких оснований сомневаться в том, что астробиология и исследования SETI будут соответствовать той же общей картине. Если уж на то пошло, «экзотический» (в обиходном смысле) характер этой области сделает осторожность в формализации скорее более, чем менее выраженной. Реальная проблема заключается в том, до какой степени мы можем достичь интуитивного понимания проблем в этой области, что, конечно же, является необходимым условием для успешных исследований, что само по себе весьма отличается от наличия какого бы то ни было формального определения. Точно так же отсутствие формальных определений не будет мешать или препятствовать исследованиям в этих областях, как отсутствие формального
