— Да. Спасибо.
— До свидания.
Грановский повесил трубку.
— Пожалуй, все-таки не буду ждать врачей. Поеду домой. Мне уже намного лучше. Буду очень благодарен, если подскажете какой-нибудь наземный транспорт до Приморской, — улыбнулся он женщине.
Домой он вернулся к десяти часам вечера.
Кот, как всегда, сразу метнулся к нему в ноги и начал тереться щеками о брюки. Не раздеваясь, Смородин сел на стул и схватился руками за голову. Кот прыгнул ему на колени и заглянул в глаза.
Петру хотелось что-то сказать коту, но он так и не придумал никаких слов. В голове было абсолютно пусто. Есть не хотелось. Не хотелось спать. Он не знал, что делать теперь. Все, что происходило с ним в последнее время, казалось бредовым сном, из которого нужно было куда-то проснуться. Но куда можно проснуться из реальности?
Ему не хотелось рассказывать об этом Грановскому. Он даже начал жалеть о том, что рассказал Герману, хотя кому еще можно было рассказать? Никого, кроме Германа, у него нет. И не будет. Теперь ты сумасшедший, подумал он, и дни твои закончатся в психушке. Вот она, твоя реальность – кот, пустой коридор, открытая на кухне форточка, десять вечера на циферблате, паническая атака в метро. Нет в твоей реальности никаких неизвестных станций, никаких стариков, никаких ночных городов, никаких черных статуй. Все это в твоей голове. И когда ты умрешь, все это наваждение исчезнет. Останется кот, останется пустой коридор, может быть, даже будет десять часов на циферблате, и форточка будет так же открыта, как и сейчас, и холодный ноябрьский ветер будет завывать с улицы. Проснуться из реальности можно только так.
Он лениво разулся, разделся, покормил кота и сел на кухне с кружкой холодного чая.
Захотелось бросить все к чертовой матери, собрать последние деньги, сесть на поезд и куда-нибудь уехать.
Зазвонил телефон. Это был Герман – больше никто не мог позвонить ему в такое время.
— Да, — ответил ему Смородин.
— Здравствуй. Не отвлекаю?
— Нет. Я не на работе.
— Что так?
— Стало плохо в метро. Грановский отпустил домой.
— Опять?
— Да.
— Плохо.
— Знаю. Что ты хотел?
— Хотел поделиться радостью – у меня будет небольшая временная работа.
— Поздравляю. Что нашел?
— Ты будешь смеяться.
Ха-ха, подумал Петр. Конечно.
— Я возвращался домой, — продолжал Герман. – И увидел отряд красноармейцев.
— Что?
Петру даже не хотелось больше ничему удивляться.
— Отряд красноармейцев.
— Теперь и ты сходишь с ума?
— Нет, — в трубке раздался смех, — Это были мои старые знакомые. Реконструкторы Великой Отечественной. Они шли на съемки фильма о начале блокады Ленинграда. Среди них был мой хороший приятель Дима, он предложил мне тоже поучаствовать в массовке. Дадут комплект формы. Деньги платят хорошие. Послезавтра будет еще один съемочный день и я пойду туда.
— Это очень хорошо, — Петр даже улыбнулся, — Поздравляю тебя.
— Если хочешь, тоже можешь поучаствовать.
— Я подумаю.
— Думай-думай. Как ты себя чувствуешь?
— Как всегда. Уже лучше.
— Ну, хоть так. Ладно, спокойной ночи тебе и хороших снов. Завтра еще созвонимся.
— Спокойной ночи.
— Постой.
— Да.
— Насчет вчерашнего…
— Не надо.
— Ладно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Глава седьмая.
Однажды в Ленинграде началась блокада.
Белые не могли смириться с тем, что Ленинград теперь открыт для всех советских людей, и поэтому они возвели вокруг Ленинграда высокую стену с колючей проволокой, поставили на стражу православных казаков, чтобы никто не выбрался, построили много вышек с прожекторами и каждый день сбрасывали на город бомбы.
Советские люди думали, что это наказание за то, что они отошли от заветов Ленина, придумали себе время, завели часы и отмерили для каждого дня ровно 24 часа.
Город горел, рушились дома, полыхала Ильич-трава. Люди умирали прямо на улице, и их несли сжигать на станцию метро Парк Победы.
В некогда зеленых парках теперь торчали только почерневшие стволы деревьев, разноцветные дома обгорели и стали темно-серыми, стеклянные купола оплавились, раскололись, треснули и со звоном обрушились в пыль и грязь умирающего города. Фрактальные проспекты перерезались линиями баррикад и окопов, размылись кляксами глубоких воронок. Упали зеркальные небоскребы, завалили улицы бесчисленными отражениями, и каждый, кто случайно пробегал мимо, спасаясь от бомбежек, мог видеть в каждом осколке себя.
А еще в Ленинграде перестали идти часы. Времени больше не было, но люди уже разучились придумывать его для себя и управлять им как угодно.
И скоро в городе не осталось ни одного целого дома, только мавзолей Ильича остался цел, ибо его невозможно было разрушить. Тогда уцелевшие жители спустились в метро, чтобы выжить и переждать блокаду.
В ленинградском метро не было поездов и эскалаторов. Там были низкие своды и потемневшие стены, украшенные древними надписями. По веткам туннелей бродили невиданные доселе страшные животные, крупные насекомые роились в потаенных уголках, и ползучие гады прилипали к стенам и потолкам. Еще в ленинградском метро было темно и сыро. Воды в туннелях было по колено, и с потолка постоянно капало на голову.
На голову капало всегда.
В метро ленинградцы перестали спать, потому что даже если им удавалось заснуть, несмотря на постоянное капанье, сны им снились настолько ужасные, что заново засыпать совсем не хотелось.
Глаза ленинградцев привыкли к постоянной темноте, стали выпуклыми и желтовато-зелеными; уши ленинградцев привыкли к постоянному грохоту бомбежек, что доносился сверху. Ноги ленинградцев привыкли к постоянной ходьбе по колено в воде, распухли, разрослись перепонками, а кожа их привыкла к влажности и стала постепенно покрываться тонким слоем чешуи. Ленинградцы забыли советский язык и говорили теперь только на своем наречии. Разговаривали они очень редко, поэтому слов в этом наречии было мало — все необходимые мысли и чувства можно было выразить несколькими звуками.
Лишь к одному не могли привыкнуть ленинградцы — к каплям воды, которые постоянно падали на макушку и стекали по лбу. В какой-то момент стук капель стал заменять им часы, и для них снова началось время, от которого они так отвыкли. Но время было уже не нужно им и воспринималось скорее как наказание, нежели как необходимое условие существования.
И когда через много-много лет бомбежки наконец прекратились, никто не заметил этого, потому что их уже было почти не слышно. Только многолетние старики с дрожащими от старости плавниками и облезлой чешуей в тот момент устремили головы вверх и тяжело вздохнули.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
