А идти оказалось легко, потому что вверх по реке вела широкая, человеком сделанная тропинка. За два часа пути следов человека все прибывало. И зарубок, и протоптанных тропинок. По одной из них вели медвежьи следы, но видно — именно что поверх. Сначала были люди, они и сделали тропу.
А потом вдалеке показались рыжие, коричневые пятна голой, без ягеля, земли. Странно смотрелись эти буро-рыжие проплешины среди серо-зеленого ягеля. Подошли ближе. Проплешины определились, как кучи развороченной земли. Кому могло прийти в голову ковырять эту мерзлую толщу? Для чего?
В одном месте ягель погиб под тяжестью жилища человека. Пусть временного, маленького жилища, но для ягеля даже и палаток хватило. Наверное, жили здесь так же на раскладушках, защищаясь от непогоды только тонкой брезентовой стенкой. Видны были границы палаток, места, где в мерзлую землю вколачивали колышки. А вот и очаг. Нет ямы, есть только место, где разбросаны угольки, рассыпан пепел, сожжен ягель. Судя по всему, здесь стояла печка.
А дальше, в сотне метров, был раскоп. Как ни оплыла яма за год, как ни потрудились вода и солнце, а границы видны были четко. Прослеживались границы когда-то ровных, ныне извилистых стенок, ровное, зачищенное дно. Раскоп был неглубок — порядка полуметра. Да здесь и нет нужды глубже копать, почвы накапливаются медленно, по долям миллиметра за год. Слой, хранивший остатки культуры древних людей, лежал совсем неглубоко от современной поверхности.
Возле раскопа первый раз обратили внимание на птиц. Вороны летели куда-то вверх по течению Исвиркета. С той стороны не летело ни одной. Туда прошло в высоте несколько. Пошли дальше, сначала по тропинке. И вышли на еще одну проплешину — неглубокую яму, содержащую остатки жизнедеятельности лагеря археологов. Вернее — самих археологов. Судя по оплывшим ямкам-дыркам, яму загораживали какие-то полотнища, натянутые на шесты. Потом тропинка сузилась, постепенно исчезала в ягеле. Пошли, так сказать, уже ненаселенные места с узкими, петляющими тропками, на которых отпечатывались в несколько слоев, один поверх другого, следы оленей и медведей.
И еще несколько раз видели ворон. Одна стайка пролетела прямо над идущими людьми, другая — над холмами, в стороне, но, похоже, в том же направлении.
— Ну что, вроде пора ставить лагерь?
— По-моему, пора.
— Утомился, Мишка?
— Есть немного. Да и ты, Паша, с лица спал.
— Спадешь тут! Ну, давай теперь дрова собирать.
Собирать дрова было непросто, потому что дров надо было много. Лисицын опять поговорил про дичь, про полезность охоты. Но за день устали, и сильно, а перемогаться не хотелось. Андрей знал, что завтра скажется первый день в поле, и каждая клеточка тела будет болеть. По крайней мере, первые несколько часов. Боль уйдет к вечеру, вернется утром послезавтра. Ненадолго. И потом ее не будет вообще — так, разве что будут чувствоваться мышцы после особенно сильного напряжения, и то редко.
Полыхал огромный, в полнеба северный закат. Розовые разводы разной интенсивности рисовались на фоне зелено-салатного, сиреневого неба.
Медленно-медленно, почти незаметно переходили они в полосы бледно-синего, бордового, оранжевого, и эти полосы густели, но не сильно. Не так, как будут густеть в августе. Тогда на небе сам закат будет показывать, что ягоды созрели, грибов уйма и что в реках лениво тычется в берега сонная, жирная рыба. А сейчас что-то трепетное, летучее, неопределенное было в смутных пастельных разводах на небе, в закате, который через несколько часов должен был плавно перейти в утреннюю зарю.
Наступали серые, прозрачные сумерки, когда вроде бы солнце почти зашло, разве что краешек торчит, а с другой стороны неба выкатилась полная луна. И в мире, освещенном одновременно солнцем и луной, хоть и стало немного темнее, но можно было идти и видеть все вокруг почти как днем, разве что без множества оттенков.
А в костре прогорали ветки лиственницы и отваливались уголья, играли переливами багрового, сиреневого, сизого, множеством полутонов и переходов, удивительными палевыми, нежными красками.
На небе и в костре было одинаково чудно, только в серо-сиреневом, прохладном небе все летели и летели птицы. Все в ту же сторону, упорно, молча, целеустремленно.
Мужики лениво обсуждали, не перейти ли на ночной образ жизни? Темноты практически нет, ночью вполне можно идти. Так, может, правда лучше ночью? Нет, не лучше, потому что днем в палатках будет совсем невыносимо. Другое дело, что идти можно и ночью…
Тихо было так, что, казалось, звук сказанного разносится на десятки верст, везде одинаковых, с теми же редкими, корявыми лиственницами, до самой «настоящей» тундры. Невольно приглушались голоса. И не хотелось привлекать внимания, и не хотелось будоражить тишину. Тишина казалась чем-то священным, что никак не должно быть нарушено.
Тихо, на границе слышимости, звенели комары и гнус. По понятиям Севера, этой пакости почти что и не было, человек легко отмахивался от кровососов движениями одной руки. Через неделю или две сидящие у костра будут быстро-быстро махать обеими руками, но уже и это не поможет. Тогда все будет по-иному, даже в светлую полярную ночь.
Но уже и сейчас процесс опорожнения кишечника протекал несколько необычно. Проза жизни, я понимаю! Но попробуйте, мои хорошие, осуществить эту прозу, когда воздух звенит от гнуса и комаров! Люди непривычные придумывают разные способы. Кто терпит, ждет глухого предутреннего времени, когда кровососов все-таки поменьше. Кто берет с собой баночку «Репудина», «Дэты» или другой химической бяки. Спускает штаны и тут же густо намазывается этой дрянью. Первое время человек блаженно улыбается, его укусили всего несколько раз, а теперь-то все, сидит намазанный… Но, во-первых, самые нежные места от химии будут гореть так, что лучше уж пускай кусаются.
А во-вторых, смазать всю поверхность кожи новичок никак не сможет, и кусать его все равно будут, одновременно с диким жжением.
Так что опытный человек не ищет сомнительных способов, не придумывает, как обмануть комаров, не таскается с баночками химии. Он приспосабливается к среде обитания — начинает какать очень быстро. Тайга и тундра — плохие места для размышлений, для чтения книжек в процессе посещения уборной. Впрочем, опытного человека почему-то и кусают меньше.
Говорят, кровососы чувствуют людей с тонкой кожей и с «тонкой» нервной организацией. Тех, кто не умеет приспособиться. Трудно, конечно, сказать… Но в первый сезон мошка может стать кошмаром, это точно. Вечерами стены палаток шевелятся под серым покрывалом комаров. Выходит человек из леса, а над ним словно вьется дымок. Мошка проникает сквозь марлю накомарника, кусает сквозь нитяные перчатки, хрустит на зубах, приклеивается к листкам дневника. В пасмурные теплые дни, при безветрии руки распухают так, что становится вообще непонятно, где кончается один волдырь, где начинается другой. Кисть — это один сплошной волдырь. Комары становятся манией, вплоть до вполне серьезного вопроса, а вдруг за лето из меня выпьют столько, что будет серьезная потеря крови?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
