— Проходи, Михаил Федорович, усаживайся.
На губах Хорина играла загадочная улыбка, взгляд был жестоким и холодным.
Рокотов сел. Лицо генерала приняло официальное выражение.
— Послушай, Рокотов! Ты знаешь, что за тобой кое-что числится. Взять хотя бы прошлогоднюю историю с бумагой из медвытрезвителя. Но я тебя ценил как работника. И бумаге ходу не дал. Что молчишь? Не было этого?
Сердце Рокотова затрепетало и болезненно сжалось. Он заметно побледнел, пригнулся, как перед ударом, и опустил голову.
— Было, товарищ генерал… — еле слышно выдавил он.
— А сегодня я узнаю, — тон Хорина еще больше построжал, — что ты, Михаил Федорович, проводишь очную ставку между Загоруйко и Курбатовой и недопустимыми методами вырываешь у Курбатовой заявление о нашем мнимом с ней родстве. Как это понимать?
— Так ведь… — начал было Рокотов.
— Что «так ведь…», — перебил его Хорин. — Кому-то хочется бросить на меня тень?
— Если бы не Безуглый и не Пряхин, товарищ генерал, я готов был бы признать, что ее и не было, этой очной ставки, потому что, по-видимому, в отношении Загоруйко были допущены незаконные действия — шантаж. Ему кто-то наговорил на Курбатову, что она якобы изменила ему, и тот в порыве ревности стал нести на нее и вынудил ее оговорить вас, Семен Семенович.
Хорин покивал и уже другим тоном произнес:
— Безуглый сегодня отправился в Москву. Пряхин получит другое задание. А ты, Михаил Федорович, друг любезный, магнитофонную запись и протокол очной ставки — мне. Понятно?
— Понятно!
— Чтобы тебе не мотаться туда-сюда, с тобой поедет Мухин. Он и доставит мне все, что нужно. Кстати, учти: вместо Безуглого назначен капитан Алешин.
Рокотов поднялся. Генерал вместо прощания благосклонно кивнул ему и улыбнулся.
Через пять минут Рокотов и Мухин уже ехали в прокуратуру на дежурной машине УВД. А еще через полчаса к Рокотову подъехал Алешин.
Когда утром начальник отдела объяснил ему, что он назначается руководителем группы, ведущей уголовное дело по факту убийства шеф-повара кооперативного кафе вместо Безуглого, он даже не поинтересовался, чем вызвана такая замена, а просто обрадовался. Ему почему-то подумалось, что Безуглый, видимо, не справился с задачей, и руководство сочло нужным использовать его, Алешина, как более способного. Это приятно щекотало самолюбие.
Перед тем, как поехать к следователю, он, понятно, ознакомился с делом. И, к своему удивлению, обнаружил, что фактический убийца изобличен и задержан, но дальше розыск начал «спотыкаться». Алешину показалось, что Безуглый и Рокотов совершили ошибку, углубившись в дела второстепенные — стали выяснять: может быть, кто-то подтолкнул убийцу на преступление? А убийца-то, Василий Трофимович Трегубов, дал, между прочим, убедительные показания по части мотивов совершенного преступления. Зачем же огород городить? Закруглять дело надо и в суд! Не путаться ни с Загоруйко, ни с Горбовым, ни с Курбатовой… Это все только уводит в сторону.
С такими мыслями он и заявился к Рокотову.
Оба они были хитрецами. Оба не любили усложнять жизнь и отношения. Оба предпочитали окольные пути, так что в их разговоре было много недомолвок, недосказанности, намеков. И все же они прекрасно поняли друг друга. И поладили. Их «совещание» окончилось тем, что Рокотов позвонил Хорину:
— Мы обсудили с Алешиным все имеющиеся у нас данные, товарищ генерал, и пришли к заключению, что следствие следует сосредоточить на дальнейшей разработке версии о виновности Василия Трегубова. Обвинения же против Загоруйко и особенно Курбатовой в свете новых данных кажутся нам малоперспективными.
— Я считаю, — важно ответил Хорин, — что вы находитесь на правильном пути. Действуйте! Кстати, вы получили письменные заявления Загоруйко и Курбатовой?
— Их-то я и имел в виду, говоря о новых данных, товарищ генерал.
— Ну что ж, как говорится, желаю успехов!
Рокотов улыбнулся Алешину и положил телефонную трубку: практически получилось, что с приходом Алешина дело Курбатова можно было считать законченным. Оставалось перетасовать кое-какие детали и все.
Катастрофа
Нашлось новое дело и для Сергея Пряхина: поступило сообщение, что в Напольном Майдане средь бела дня подожжено кооперативное кафе, а бармен, он же председатель кооператива, обнаружен мертвым в своем собственном доме. Кроме Пряхина туда откомандировать было ну совершенно некого!
— Дело с шеф-поваром Курбатовым близко к завершению, так меня информировал следователь Рокотов. А у Пряхина появился маленький, но опыт работы с кооператорами, — убеждал генерал своего заместителя.
— Так-то оно так.
— Вот ты и распорядись — выезд назначь немедленно. Пусть в его распоряжение дадут машину, потому что на кооперативные дела, Николай Сидорович, реагировать нам надо быстро.
— Слушаюсь!
Семен Семенович с удовольствием потер руки. На мгновение ему захотелось позвонить Любе, рассказать ей, как все удачно складывается, похвастаться… «Нет! Вот когда доведу все до конца, тогда мы опять договоримся о встрече», — решил он.
Хорин отлично понимал, что сейчас он творит неправое дело. Но ему это было привычно. Одним больше, одним меньше — какая разница. «Дочь спасаю», — думал он.
И в этот момент совершенно неожиданно открылась дверь кабинета и в ее проеме показался тоже генерал, но старше Хорина по званию — это был заместитель министра внутренних дел страны.
«Так неожиданно! Без предупреждения! К чему бы это?» — успел подумать Хорин. На лице его появилось угодливое выражение, а в сердце росло предчувствие беды — Хорину было чего бояться!
Вновь прибывший генерал переступил порог и окинул кабинет быстрым, проницательным взглядом. За ним вошли трое не знакомых Семену Семеновичу офицеров и начальник политотдела. «Значит, прежде чем встретиться со мной, он встретился с начальником политотдела. И никто, даже Мухин, не предупредил меня», — с тревогой отметил Хорин.
Между тем замминистра сразу же объявил:
— Вы, генерал Хорин, в соответствии с приказом министра, отстраняетесь от исполнения обязанностей начальника управления внутренних дел области.
Это была катастрофа! Горло у Хорина перехватило, и он незнакомым, противным самому себе голосом спросил:
— За что?!
Замминистра еще больше посуровел.
— На прежнем месте вашей работы, Хорин, изобличена шайка подпольных дельцов, воров и расхитителей, которым вы обеспечивали неприкосновенность и безопасность. Небескорыстно, понятно.
«Докопались все-таки! И никто меня не предупредил! Значит, все. Конец», — пронеслось в мозгу Хорина. Сознание его стало туманиться. Он готов был упасть. Но к нему подскочили два «чужих, незнакомых» офицера и усадили на один из стульев.
— Возьмите себя в руки, Хорин, — сухо сказал замминистра. — И сдайте оружие.
И вот именно тогда, когда от него потребовали сдать оружие, Хорин окончательно уразумел, что все происходящее с ним — жестокая действительность, реальная правда. До этого в нем еще жила, теплилась какая-то глупая надежда на то, что все еще, может быть, обойдется, как говорят, перемелится. Теперь же он увидел перед собой бездну, в которую ему предстоит падать. На миг его мысленному взору представилась камера следственного изолятора, которую он еще вчера посещал как начальник и в которой может очутиться сегодня как простой арестант. Горячая волна протеста всколыхнулась в душе. Нет, не раскаяния, а именно протеста! Он застонал, рванулся… И тут же грохнулся на пол. Больное сердце не вынесло обрушившегося на него позора.
Для генерала Хорина все было кончено.
— Что ж, — сказал ни к кому не обращаясь замминистра, — такой исход для него, может быть, даже и лучше. В старину сказали бы: божий суд. Ведь людского он все-таки избежал!..
А Павел Иванович Есипов продолжает ездить за грибами. Он все так же ходит по двум маршрутам и все так же еще затемно на асфальтированной дороге его обгоняют любители бега: супружеская пара и три бегуна-спортсмена, нет только старика в импортных тренировочных брюках с лампасами.
А грибы за поворотом дороги родятся по-прежнему. В природе все идет своим чередом.
Платон Обухов
Прыжок Биг Босса (Повесть)
Василий Звенигородский был не в духе: вот уже несколько дней он писал картину, но, когда жена вошла в мастерскую и увидела ее, то заявила, что из этого ничего не выйдет.
— Не трать даром время, — решительно забраковала работу мужа Лена и, поцеловав в щеку, упорхнула по своим делам.
Василий хотел изобразить на розовом фоне пять дверных петель: одну — левым боком, другую — правым, третью — сзади, четвертую и пятую — раскрытыми. Это должно было символизировать малость человека на фоне Вселенной.
