что телефон выключен, чувствую болючий укол разочарования.
На самом деле мне уже абсолютно все равно, что там говорила Сима. Правда это, неправда. Плевать. Я просто хочу его увидеть. Поговорить. Я соскучилась. Переварила произошедшее, успокоилась. Возможно, даже начала прислушиваться к голосу разума в лице моей дорогой Сонечки.
Потому что предыдущие два дня я просто валялась на кровати. Даже на студию не поехала, отмазалась, якобы высокая температура и горло болит.
Именно об этом я говорила изначально. Этого боялась. Карьера должна быть на первом месте. Должна, но я просто с ноги всунула туда отношения. Возвысила их, а теперь утопаю в этом болоте так называемой любви и не знаю, как из него выбраться.
Даже Сонькин приезд в пижаме и с тортом под мышкой на третий день скорби по нашим с Ваней отношениям меня не взбодрил. Хотя я безумно ей благодарна за нашу дружбу. Нужно быть очень сильной, чтобы вот уже по пятому кругу выслушивать все мои причитания.
Отвожу мобильник от уха.
Выключил. Не ответил. Игнорирует.
Прикрываю глаза с ясным пониманием – еще немного, и я точно сойду с ума. Не могу так, не могу.
– И?
– Абонент не абонент.
– Тогда пошли пить чай… И оставь ты этот мобильник в покое, – жужжит Комарова.
* * *
Поправляю шарф и тяну носом такой свежий запах весны.
Одиннадцатое марта.
Солнце припекает к черному пальто, а под ногами то и дело похлюпывают лужи. Дышится легче, думается тоже. Если мне повезет, то уже через пару недель мою песню возьмут в ротацию на радио. Если нет, то я просто перешагну через этот опыт и пойду дальше.
– Азарина, стоять!
Разворачиваюсь на знакомый голос и чуть крепче обычного сжимаю руки в кулаки.
– Ванечка, – выдавливаю самую вежливую улыбку. Еще немного, и губы потрескаются от моей любезности, – давно не виделись.
– Давно, – Токман замирает прямо напротив. Смотрит. Такой у него взгляд, меня на месте прошибает. Прячу руки в карманы, чтобы не влепить ему пощечину.
– Я смотрю, ты номер сменила. Я тебе звоню, а в ответ тишина.
– Да больно надо, – сглатываю, накручивая свое сознание до состояния бешенства. – Сменила. Специально сменила, чтобы всякие козлы не донимали. Доволен?
– Более чем.
– А сам-то? Пропал сначала на две недели, а потом… потом я уже не считала.
– У нас были выездные учения. Связи практически не было, но, даже когда она появлялась, до тебя еще попробуй дозвониться. Я вернулся позавчера.
– И что? Мне теперь перед тобой на колени упасть?
Продолжаю язвить. Такое пугающее чувство, с одной стороны, мне жутко хочется броситься к нему на шею, с другой же, расцарапать лицо. Наверное, именно потому я стою не шевелясь, как приклеенная, чтобы не сотворить ни одну из глупостей.
– В прошлый раз мы плохо поговорили.
– О-о-о-о, в прошлый раз? – хохочу. Нет, у меня точно истерика. – Ты знаешь, прошлым разом мы не обошлись. Может быть, ты расскажешь мне, какой у меня все-таки номер, а? Как я записана в твоем блокноте.
Ваня на долю секунды меняется в лице. Я это замечаю, но он быстро трансформирует растерянность в собранность.
– Кто рассказал?
– А разве это имеет значение? Ты просто издевался надо мной. Или нет? Тогда скажи, скажи, что все ложь и нет у тебя никаких списков! – ору на всю улицу, удостаиваясь внимания какой-то женщины, которая в пылу раздражения называет меня ненормальной.
– Списки были. Но ты не имеешь к ним никакого отношения.
– Да, и как мне тебе верить? А, Ваня?
– Никак.
Токман кривовато улыбается и легонько касается моего плеча.
Вздрагиваю, стоит его пальцам соприкоснуться с тканью пальто. Он трогает темный материал, а мне кажется, что крепко прижимается к коже.
Снова. Все снова катится в бездну.
– Удачи тебе.
– Что? – хлопаю глазами, как полная овца.
– Я ненадолго вырвался, мне пора.
– Ты просто так уйдешь? – хватаю ртом воздух, а вдохнуть не могу. Тяжело. Ощущение, что боль прошедших недель разом свалилась на мои плечи именно сейчас, – не покидает. А ведь только стало немного легче. Совсем чуть-чуть.
– Ты же строчка, Азарина, просто строчка в списке. Разве нет? Не переживай, доставать звонками не буду. Ты же сменила номер.
Ванька улыбается. Гаденько так. Улыбается и уходит.
39
Иван
– Может, ты уже что-нибудь съешь? – бабушка недовольно барабанит пальцами по столу.
– Может, – передергиваю плечами.
Сижу на кухне в своей квартире, а мысленно до сих пор стою с Азариной возле ее дома. Стою и хочу хорошенько ее встряхнуть, чтобы ее кашеобразные мозги наконец-то встали на место.
Что вообще нужно сделать, чтобы она мне хоть немного доверяла? С самого начала у нас сформировалась одна-единственная модель поведения: она убегает, я догоняю.
Только далеко на подобном не уедешь. Обязательно запыхаешься и свалишься с ног.
– Я все утро готовила. Старалась, между прочим, – жужжит ба над самым ухом. – Ты меня вообще слышишь? Снова эта пигалица? Да сколько можно!
– Не кричи, – сжимаю пальцами виски, – ни при чем она тут.
– Ох, конечно, что-то раньше я у тебя такой кислой рожи видеть не видела. А как эта марамойка появилась…
– Бабушка! – повышаю голос. – Хватит оскорблять Тату.
– Вот, вот как ты заговорил! На родную бабку орет. А я тебе, между прочим, и за мамку, и за папку была.
– Все, с меня хватит, – поднимаюсь из-за стола.
– Иди-иди. Думаешь, эта вертихвостка будет мучиться? Да не дождешься!
...Март пролетает на какой-то бешеной скорости. Дни сменяются один за другим. Наступает период, когда я живу от команды подъем до команды отбой. Начинается усиленная подготовка к защите диплома и экзаменам.
Все ждут окончание учебы как манны небесной.
Кроме зубрежки стабильно упахиваюсь в зале, чтобы не думать. Азарина так и мелькает перед глазами, и всегда в этом своем коротком черном платье. В платье, которое было на ней в новогоднюю ночь.
Я медленно превращаюсь в маньяка. Она мне снится. Видится в прохожих. Я слышу ее голос и чувствую запах.
Мучаю себя этими терзающими мыслями, но не делаю ничего, чтобы вернуть эти провальные отношения. Ничего.
В какой-то момент весна окончательно становится теплой. Меняется форма одежды. До диплома
