Читаем без скачивания Брат по крови - Алексей Воронков

Нет, я в самом деле сходил с ума. Я сник. Глаза мои застила кровь убиенной учительницы Крымовой, которой незадолго до смерти удалось убедить военные власти осажденного Грозного выделить стройматериалы на ремонт школы. Святая простота — иначе не скажешь.

Конец декабря… Утром на деревьях и кустах нечаянный жалкий обреченный снег. Не пойму, то ли я где-то это слышал, то ли же у меня само собой родилась эта сумасшедшая лирика. А впрочем, что тут странного: я ведь сходил с ума.

Я поделился впечатлениями с Плетневым. Дескать, не могу понять, то ли вижу сон, то ли это преисподняя дьявола. А он мне: это, дескать, у тебя мозги устали каждый день видеть зло. А я и так понимал, что очень устал и что психика на пределе. Чтобы окончательно не сойти с ума, стал пить. Думал, это поможет. После Чечни военные возвращаются домой или же сумасшедшими, или агрессивными. Они способны на все. С ними там занимаются психотерапевты. У нас здесь нет психотерапевтов, и их нам заменяла водка.

— Зачем столько пьешь? — спросил меня Плетнев. — Погибнешь ведь.

А я ему:

— Пью из принципа. А что до моей погибели — так не все ли равно, где погибнуть, здесь или же по возвращении из Чечни. Впрочем, из Чечни я никогда уже не вернусь…

— «Пью из принципа», «не вернусь из Чечни», — с иронией в голосе повторяет мои слова Плетнев. — Что-то я не пойму тебя, Митя… А, кстати, ты знаешь о том, что слово «принцип» уже сделало свое черное дело в истории? Нет? Так вот послушай… 28 июня 1914 года сербы и боснийцы поминали погибших в свое время в битве при Косовом поле воинов князя Лазаря. В день печального юбилея в Сараево прибыл наследник престола Австро-Венгерской империи эрцгерцог Франц Фердинанд. Тот самый, который был одним из инициаторов аннексии Боснии и Герцеговины. Подпольная группа «Молодая Босния» принципиально решает: «Смерть!» Пистолет доверили восемнадцатилетнему Гавриле Принципу… Сечешь? Гаврило не промахнулся — были убиты эрцгерцог и его жена. Убийцу схватили, но к смертной казни не приговорили: ему было только восемнадцать, а на смерть осуждали начиная с двадцати. Прожив еще четыре года, национальный герой Югославии скончался в тюрьме. А к тому времени на полях Первой мировой войны погибли десять миллионов человек, а еще двадцать миллионов были ранены и контужены. Вот тебе и принцип.

Выслушав Плетнева, я только пожал плечами. Дескать, интересно, черт возьми, рассказываешь. Слушать тебя — одно удовольствие.

— Кстати, — снова возвращается майор к тому, с чего начал, — разве ты не знаешь, что чрезмерное увлечение спиртным мешает хирургу? Вчера на операции я видел, как дрожали твои руки. Смотри, Митя, плохо кончишь.

Я ничего ему не сказал. Я сам знал, что кончу плохо.

XXVII

В медсанбат снова завезли раненых. Плетнев тяжело вздыхает. Да сколько можно? — спрашивает он. Кажется, уже всех чеченцев в Грозном перебили, а раненых все везут и везут. Кто же, мол, их стреляет? Не свои же?

Конечно, не свои, но нам известны были случаи, когда попадало и от своих. Бывало, назовет разведка не те координаты — вот артиллерия и лупит по квадрату, где закрепились федералы. А тут еще и авиация подключится, ракетчики. Такой фейерверк устроят — живого места не останется.

Но это одно, а бывало и совсем другое. Лежали у нас как-то в медсанбате трое тяжелораненых, к которым то и дело наведывались ребята из военной прокуратуры. Мы сразу смекнули, что дело здесь нечистое. А потом один прокурорский капитан за бутылкой спирта нам все и выложил.

В родительский дом солдата, который служил в Чечне, пришло письмо за подписью командира части. Так, мол, и так, уважаемые родители. Ваш сын, 1979 года рождения, водитель, рядовой такой-то, выполняя боевое задание, верный военной присяге, погиб 29 ноября 1999 года. Смерть наступила при исполнении обязанностей военной службы. Следом в городской газете появился некролог. Дескать, администрация и военный комиссариат города с глубоким прискорбием извещают, что 29 ноября 1999 года, выполняя боевое задание по обеспечению антитеррористической операции в Чечне, верный военной присяге, погиб уроженец нашего города водитель N-ской войсковой части рядовой такой-то.

На похоронах были сослуживцы погибшего, которые привезли цинковый гроб с телом убитого, они-то и шепнули что-то родителям. Те сразу давай писать письмо в одну из центральных газет. «…После ссоры из-за нетопленых палаток наш сын и трое его товарищей подрались с пьяными контрактниками, бывшими дежурными по пункту сбора колонн. Один из дежурных, схватив автомат, выпустил в мальчишек несколько очередей. Наш сын погиб, остальные с тяжелыми ранениями были отправлены в медсанбат».

Этих раненых мы вытащили. Они лежали потом в своей палатке угрюмые и молчаливые, будто бы в рот воды набрали. Но прокурорским они рассказали все.

Подразделение, где служили срочную эти парни, базировалось у небольшого чеченского селения Автуры. А за боеприпасами колонны то и дело мотались в Моздок — несколько тяжелых «Уралов» в сопровождении бэтээров. Путь неблизкий, дороги разбитые, каждую минуту ожидаешь засаду боевиков. И мысль одна: поскорее бы добраться до места, почифанить горячего да завалиться на койку в натопленной палатке. Мечтали о том же и будущие жертвы. Ребята неплохие, говорил прокурорский следователь, зря бы бучу не поднимали. А тут приезжают, глядь, а палатка не топлена. Что случилось, почему? А им: цыц, сопляки, не ваше дело. Ну те и не выдержали — набросились с кулаками на дежурных.

Что было потом, известно. Контрактники вскрыли комнату для хранения оружия — оружейку, как ее называют бойцы, присоединили магазины с патронами к автоматам «АКС-74», и пошла гулять губерния… Матерились, словно последние сапожники, расстреливая бедных пацанов. Мы научим вас уважать старших, мать-перемать! Вот вам, вот вам, буи кленовые! — орали они.

Потом преступников увезли в Ростов — там и судили. Нет, что ни говори, а война сводит нас всех с ума. И чеченцев, и русских. Мы звереем. Я начинаю думать, что, если бы нам дали сейчас волю, мы бы перегрызли друг другу глотки. При этом грызли бы всех без разбора, не спрашивая, кто есть чеченец, а кто русский.

Среди раненых иногда случаются и чеченцы, которые воюют на стороне федералов. Других к нам не привозят — отправляют в специальные лагеря или в изоляторы, где «чехов» вначале лечат, а потом уже разбираются, кто из них есть кто. В последней группе «наших» чеченцев был человек по фамилии Бесланов — тот самый, что возглавлял отряд милиционеров в Грозном. Ему прострелили голень, и он страдал от безделья.

Я давно слежу за его деятельностью. Без всякого сомнения, Бесланов — человек отчаянный и смелый. Решив, что война — дело дрянное, он вышел из состава мятежного чеченского руководства и перешел вместе с преданными ему людьми на сторону федералов. Вожди мятежников вначале уговаривали его вернуться, затем стали угрожать, и наконец, когда он окончательно расплевался с ними, они его заочно приговорили к смертной казни. Бесланов только скалился. А вы, дескать, вначале попробуйте достаньте меня. У меня ведь много единомышленников, а кроме того, за спиной у меня федералы.

Я восхищался Беслановым, называя его героем, но втайне думал о том, не повторит ли он судьбу толстовского Хаджи-Мурата. Я помнил трагедию этого странного чеченца, который, как оказалось, был реальной исторической фигурой. Недавно по телевизору показывали его череп, который вот уже полтораста лет хранится в одном из медицинских музеев. Этот череп меня поразил: маленький, словно это был вовсе не череп взрослого мужика, а ребенка, и в нем крошечное пулевое отверстие. Целая история застыла в руках врача, который показывал миллионам соотечественников это уникальное сокровище. Жаль, что не все зрители знали историю Хаджи-Мурата, но я ее знал.

Хаджи-Мурат был наибом знаменитого ичкерийского полководца-мятежника Шамиля. В имамате Шамиля наиб — это его уполномоченный, осуществлявший военно-административную власть на определенной территории. Шла война между русскими и чеченцами. Для кавказских горцев — освободительная война против царских колонизаторов и местных феодалов.

Это был умный и смелый воин, который служил примером для многих горцев. Его уважали и боялись одновременно. Он чувствовал это и стремился стать вожаком, вождем, предводителем кавказского воинства. Но в одной стае двух вожаков не бывает. Не имея больше сил подчиняться Шамилю, Хаджи-Мурат предал его и ушел к русским. Он думал, что с их помощью он станет правителем Кавказа, пусть даже для этого ему придется терпеть унижения. Его встретили настороженно, но оказали почести. Как-никак знаменитый бунтарь, самолично уничтоживший десятки царских подданных. Правительство решило с помощью его разыграть кавказскую карту и пообещало Хаджи-Мурату в случае, если он поможет разбить армию Шамиля, поставить его над всеми горцами. Тот стал делать все, что ему приказывали русские военачальники. Шамиль был взбешен и отдал приказ своим мюридам, чтобы те изловили или уничтожили предателя. Но Хаджи-Мурат был неуловим. Однако свободолюбивый орел не может долго жить в клетке, даже если эта клетка золотая, — он обязательно попробует вырваться из нее. Хаджи-Мурат и был тем орлом. Ему надоело быть заложником у русских, и он решил бежать. При побеге он и его товарищи пролили кровь царских подданных, а затем пуля настигла и Хаджи-Мурата. Все закончилось тем, что ему отрезали голову. Русские переняли у горцев их языческие обычаи и, как дети, радовались этому.