По телефону я доложил правительству о результатах работы комиссии и получил разрешение вернуться в Москву.
Жизнь входит в прежнюю колею
После разгрома гитлеровской армии на Курской дуге летом 1943 года налеты немецкой авиации на Москву прекратились. Военно-воздушные силы Германии понесли в том величайшем сражении катастрофическое поражение. Стратегическая инициатива в воздухе полностью перешла к советской авиации.
На освобожденной от противника территории начались работы по восстановлению разрушенного хозяйства. Еще 2 ноября 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР была создана Чрезвычайная Государственная комиссия, в задачу которой входило расследовать злодеяния немецко-фашистских захватчиков на территории Советского Союза, а также причиненный ими ущерб. Материалы комиссии были использованы для разработки мероприятий по быстрейшему восстановлению разрушенного. В начале 1943 года в Москву стали возвращаться одно за другим центральные учреждения — наркоматы и ведомства, а за ними потянулись институты и другие высшие учебные заведения.
В институтах Москвы начались занятия. Я встретился с профессором А. М. Самариным, который был в то время заведующим кафедрой электрометаллургии, где я до войны читал курс лекций по ферросплавам. Самарин вернулся из Кузнецка, куда был эвакуирован Институт стали. Мы договорились с ним о начале занятий на кафедре.
Уже тогда было ясно, что потребуется значительное количество специалистов. Ведь необходимо было не только восстановить все разрушенные заводы, но строить много новых, реконструировать старые, используя достижения современной науки и техники и опыт, приобретенный в военные годы.
Встретились мы с Иваном Тевадросовичем Тевосяном, который, как нарком черной металлургии, всегда придавал большое значение подготовке кадров, а теперь с еще большей энергией принялся за быстрое восстановление высших учебных заведений, занимавшихся подготовкой металлургов. Мы были у него с Самариным, и он детально расспросил нас, кто из профессоров и преподавателей уже вернулся в институт и кто какие курсы будет читать. Обещал оказать нам необходимую помощь.
Позже по этим вопросам он звонил мне несколько раз.
— Ты связан с Институтом стали. Как там обстоит дело с набором студентов? Начались ли уже занятия? Сколько человек принято по электрометаллургии и по ферросплавам? Кто же теперь заменит Минкевича? — расспрашивал он меня, как только ему удавалось освободиться хотя бы на несколько минут от срочных оперативных дел руководства промышленностью.
Николай Анатольевич Минкевич — один из ведущих профессоров Института стали читал курс металловедения и термической обработки. Этот курс мы слушали у него, еще будучи студентами Московской горной академии. Минкевич был одним из организаторов этого созданного при Советской власти высшего учебного заведения. Умер Минкевич в 1942 году. Заменить его было очень трудно. Он сочетал в себе глубокое знание основ важной области техники с большим производственным опытом. К тому же был человеком огромной работоспособности и неуемной энергии. Я никогда не видел его без дела. Отдыхать он совершенно не умел. Как-то я навестил его дома. Врачи уложили его в постель, но рядом с кроватью на стульях и просто на полу лежали пачки журналов и книг.
Когда я вошел в комнату, он немедленно начал расспрашивать меня о ходе работ по одной из исследуемых марок новой магнитной стали. Расспрашивал досконально и все порывался встать и показать журналы с публикациями в этой области. Последний раз я видел Николая Анатольевича за две недели до его кончины.
Я был у себя в Комитете стандартов, когда секретарь Лидия Ивановна сообщила, что у телефона профессор Минкевич. «Он звонит уже второй раз», — сказала она.
Я взял трубку и услышал хорошо знакомый голос:
— Хотелось бы поговорить с вами по одному важному делу, но, к сожалению, к вам подъехать я не могу: врачи уложили меня в кровать. Может быть, вы сможете заглянуть ко мне? Я вас долго не задержу.
Минкевичу невозможно было отказать, он был человеком дела и зря звонить не стал бы. Я поехал. Видимо, он был уже очень тяжело болен, и обычный оптимизм ему изменял.
С места в карьер он сделал мне предложение, которое меня буквально ошеломило.
— Возьмите мою кафедру, — глядя в упор на меня, сказал он, тяжело дыша.
Я ждал чего угодно, но только не такого предложения.
— Николай Анатольевич, но ведь у меня совершенно другая специальность. Об этом и речи быть не может — вы же знаете, что я даже не сталью занимаюсь, а ферросплавами. И у меня нет ни одной работы по сталям.
— А броня — это что, картон, что ли? — возразил он, и в его глазах блеснули искорки прежней иронии, никогда не покидавшей его в спорах.
— Но ведь этого далеко не достаточно, чтобы читать тот курс, который вы ведете. Если бы я согласился, мне пришлось бы снова учиться. И многому учиться.
— Все равно всем нам надо будет переучиваться. На смену старой науке, которой мы учились и обучали других, идет новая наука, все старые книги по металловедению и термической обработке надо сжечь.
— Ну, а как же быть с вашими, с теми, что вы написали?
Минкевич посмотрел на меня строго и тихо проговорил:
— Не иронизируйте! С вами серьезно говорит человек, стоящий одной ногой на краю могилы.
Раздались глухие раскаты взрыва. Бомбежка!
— Опять прорвались, — с досадой сказал Минкевич. — Боюсь за автозавод — сколько труда мы в свое время туда вложили! Но нам надо думать и о будущем. Война закончится, и нужно будет создавать новые заводы. Это будут делать уже другие люди, и их надо подготовить к этому. Они должны знать новую науку, все достижения техники и оборудование, не похожее на то, на котором работали мы. Подумайте о том, что я говорю. Это очень серьезно.
Я обещал ему подумать — отказать в этих условиях было невозможно. Через две недели Минкевича не стало, но я до сих пор помню разговор с ним во всех деталях — это было пророчество. То, о чем он рассказывал тогда, совершилось. Научно-техническая революция внесла коренные изменения в наши представления о многих технологических процессах, возникли новые теории о структуре металлов, появились новые объяснения процессов, в них происходящих, зародились новые методы экспериментирования и совершенно новые средства экспериментальной техники.
Даже в суровые годы войны Минкевич видел новое и хотел, чтобы всем этим богатством возможно быстрее овладели советские специалисты.
…Когда я переступил в 1943 году порог института, собираясь начать чтение лекции по ферросплавам, то понял, что в институте произошли коренные изменения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
