Э д г а р (поднимая ружье). Я не подумал об одной вещи — впрочем, все равно. (Изготавливается и прицеливается; пауза.) Не могу — ну, не могу нажать на курок, и все тут. (Опускает ружье.) Главное, не с кем будет поговорить. С кем я буду разговаривать, если тебя не станет, Эльжбетка?
К у р о ч к а (вздыхает). Ах! Больше будешь общаться с самим собой. Это пойдет тебе на пользу. Ну — смелее! Только миг. Всё осмыслишь потом.
Э д г а р (по-турецки садится на землю, держа дробовик на коленях). Да не хочу я с самим собой.
К у р о ч к а (садится на холм, отрешенно). Раньше ты так любил одиночество. Помнишь, как от меня бегал? А что теперь?
Э д г а р (зло). Привык. Это ужасно. Между нами словно какая-то эластичная нескончаемая нить. В самом деле, я уже два года не был один. Даже когда ты была далеко — нить растягивалась, но не лопалась никогда.
К у р о ч к а. Так поставь хоть раз эксперимент. Со мной ничего нового у тебя уже не будет. А так — есть еще кой-какие возможности. Я говорю не о женщинах, а вообще.
Э д г а р. Ты пытаешься воздействовать на самую подлую сторону моей натуры. Чисто по-женски. (Вскакивает.) У тебя, наверное, просто мания самоубийства. Сама ты боишься и используешь меня как орудие. Как придаток к ружью. Это унизительно.
К у р о ч к а. Что за смешные подозрения! Смерть для меня ничто — это правда, но я вовсе не хочу умирать. А жизнь — тоже ничто, как и смерть. Самое мучительное — вот так стоять у столба.
Солнце заходит — смеркается, постепенно темнеет.
Э д г а р (сжимая ружье). А, это невыносимо! Знаешь — давай всё бросим и пойдем отсюда. Проклятое место. Здесь ничего не может произойти.
К у р о ч к а (мягко). Нет, Эдгар, ты должен решиться — сегодня все должно быть кончено. Мы так решили, и хватит. Я больше не могу влачить такое существование. Что-то во мне сломалось, прежнего никогда не вернуть.
Э д г а р (неуверенно мычит). Гмм. Как подумаю, что́ со мной будет сегодня ночью, мне становится плохо. Какая скука, какая тоска, порочный круг, бесконечный, замкнутый в себе навеки. И некому будет рассказать. А ведь в этом вся прелесть жизни!
К у р о ч к а (с укором). Даже в эту минуту ты мелок. И все же ты действительно был для меня чем-то большим, чем я думала, что ты можешь быть. Ты был моим ребенком и отцом — что-то среднее, бесформенное, заполнявшее мой мир своей неопределенностью. (Изменив тон). И все-таки до чего ты мал — не как ребенок, а безотносительно, абсолютно...
Э д г а р (в гневе). Да, знаю — я не министр, не директор завода, не общественный деятель, не генерал. Я человек без профессии и без будущего. Я даже не художник. С помощью искусства можно хоть погибнуть как-нибудь оригинально.
К у р о ч к а. Жизнь как таковая! Помнишь теорию своего друга, герцога Невермора? Так называемое творчество в жизни. Ха-ха!
Э д г а р. Убожество этой концепции — причина всех моих несчастий. Десять лет бесплодной борьбы с самим собой. И после этого ты удивляешься, что я не могу решиться даже на такую малость, как убить тебя. Ха-ха! (Ударяет прикладом о землю.)
К у р о ч к а. Я как раз и хочу, чтоб ты наконец совершил нечто великое. Вовсе не так уж мало — убить меня. Позднее ты в этом убедишься.
Э д г а р (иронически). Позднее, позднее. А если я уверюсь, что это всего лишь еще одна ошибка, что величие в том-то и состояло, чтобы сейчас в полном согласии вернуться вместе с тобой домой и поужинать? Ах, эта всеобщая относительность!
К у р о ч к а. Как он глуп. Величие состоит именно в том, что нечто — неповторимо...
Э д г а р. Не позволяй себе лишнего. Прошу тебя, без оскорблений. Это даже в театральных пьесах запрещают, хоть и без особого успеха.
К у р о ч к а. Хорошо, но признай сам: это замкнутый круг. Величественно все, что неповторимо. Только в этом величие смерти, первой любви, потери невинности и так далее. Все, что можно повторить несколько раз, становится из-за этого незначительным.
Сквозь тучи пробиваемся слабый свет луны.
А ты не хочешь совершить ничего неповторимого и при этом жаждешь величия.
Э д г а р (иронически). Величие есть также в мужестве, в самопожертвовании, в страдании ради кого-то, во всяком отречении от своих интересов. Но во всем этом его нет, потому что каждый, кто от чего-то отрекается, находит в собственном величии такое удовольствие, что именно вследствие его становится ничтожен. Каждое произведение искусства есть нечто великое, ибо оно единственно в своем роде. Давай-ка сразу принесем себя в жертву друг другу или начнем вместе выступать в цирке.
К у р о ч к а (иронически). Любое создание также единственно, а значит — величественно. Ты велик, Эдгар, и я тоже. Если ты меня не застрелишь сию же минуту, я буду тебя презирать как последнего слизняка.
Э д г а р. Эх, до чего же мне все это надоело. Я пристрелю тебя как собаку. Ненавижу тебя. Ты воплощение всех моих угрызений совести. Это я мог бы тебя презирать.
К у р о ч к а. Не будем ссориться. Не хочу, чтоб мы расставались со скандалом. Подойди, поцелуй меня в лоб последний раз, а потом стреляй. Мы же все обдумали. Ну, иди.
Эдгар, положив ружье, нерешительно приближается к ней, целует ее в лоб.
А теперь за дело, любимый, не надо больше колебаний.
Э д г а р (возвращается налево, на прежнее место: поднимает ружье). Ну ладно. Кончено. Будь что будет. (Передергивает затвор.)
К у р о ч к а (хлопая в ладоши). Ах, как хорошо!
Курочка застывает, Эдгар изготавливается, долго прицеливается и бьет из обоих стволов дуплетом. Пауза.
К у р о ч к а (продолжая стоять, совершенно не изменившимся голосом). Первый мимо. Второй в сердце.
Э д г а р (молча вытряхивает гильзы из ружья, после чего медленно кладет его на землю и закуривает). Об одном забыл — что я скажу отцу? Пожалуй...
Пока он говорит, из-за холма появляется Т а д з е в темно-синем костюмчике с кружевным воротником и прячется в кринолине Курочки.
К у р о ч к а (стоит). Иди к папе, Тадзе.
Э д г а р (оборачивается, замечает Тадзе, говорит равнодушно). А, снова какой-то сюрприз.
Т а д з е. Папа, папочка! Не сердись!
Э д г а р. Я не сержусь, дитя мое. Хочу только немного передохнуть после всего этого. Но откуда ты здесь взялся?
Т а д з е. Не знаю. Я проснулся от выстрелов. А ты мой папа.
Э д г а р. Можно и так. Знаешь, малыш: мне все равно. Я могу быть даже твоим отцом, хотя и не выношу детей.
Т а д з е. Папа, а ты меня не будешь бить?
Э д г а р (слегка невменяем). Не знаю, не знаю. (Овладев собой.) Видишь ли, тут кое-что произошло... Пока я не могу тебе рассказать. Эта госпожа (показывает на Курочку) в некотором роде... Но зачем я тебе об этом говорю...
Т а д з е. А скажи, во что ты стрелял?
Э д г а р (грозно). Положи сию же минуту!
Тадзе кладет ружье.
Э д г а р (мягче). Я стрелял, ну, как бы тебе сказать — просто...
К у р о ч к а (слабым голосом). Ничего не говори... Уже скоро...
Э д г а р. Да, мой мальчик. Все не так просто, как кажется. Можешь считать меня своим отцом. Но будь осторожен — кем станет твой отец и кто он, это еще вопрос.
Т а д з е. Ты ведь уже старый. Ты должен все знать.
Э д г а р. Не так много, как ты думаешь. (Курочке) Это какой-то кошмар. Я столько должен был тебе сказать, что жизни не хватило бы, а тут вдруг этот сопляк, и последние минуты безнадежно испорчены.
К у р о ч к а (слабеющим голосом). Я умираю. Помни обо всем. Ты должен стать великим хоть в чем-нибудь.
Э д г а р (делает к ней несколько шагов). Великим, великим. Но в чем? В ловле рыбы, в пускании мыльных пузырей?
К у р о ч к а (слабо). Не подходи ко мне. Это конец.
Оседает на холм. Луна сквозь бегущие тучи неровно освещает сцену. Сейчас она светит довольно ярко.
Т а д з е (поднимает ружье). Папа, что с этой госпожой?
Э д г а р (знаками показывает ему, чтоб он вел себя тихо; не отворачиваясь от Курочки). Тихо, подожди.
Молча смотрит на Курочку, та умирает, полулежа на холме и прижав руки к груди. Она тяжело, хрипло дышит. Тучи окончательно затягивают луну. Темно.
Т а д з е. Папочка, я боюсь. Тут страшно!
К у р о ч к а (едва слышно). Иди к нему... Я не хочу...
Умирает. В это время меняются декорации: поле превращается в двор казармы. Сзади вырастает желтая стена четырехэтажного дома. С двух сторон выдвигаются стены. Постепенно загорается слабый свет в окнах фасада и в подворотне внизу. Эдгар подходит к Тадзе и молча его обнимает.
