С тех пор Дементьев не раз встречался с Подгорбунским на дорогах Великой Войны. В июле сорок четвертого, в Польше, возле небольшого фольварка, дорогу артиллерийскому дивизиону перекрыли две «тридцатьчетверки» разведчиков Подгорбунского, прижучивших немецкий обоз.
– Притормози, – приказал Павел водителю. – Пойду посмотрю, в чем там дело.
Обозниками оказались не немцы, а власовцы, одетые в немецкую форму. Дементьев еще подходил, когда Подгорбунский на его глазах сгреб одного из них за грудки и с силой ударил головой о танковую броню. Власовец мешком осел на землю, оставляя на борту танка жирный кровавый след, а Подгорбунский выхватил из кобуры пистолет и в упор пристрелил другого пленного.
– Володька, уймись! – Павел схватил его за плечо. – Мы же не фашисты, пусть их судит трибунал!
Подгорбунский повернул к нему свое лицо, искаженное ненавистью, и прохрипел:
– Русь продали, падлы. Они хуже фашистов – зубами загрызу!
Его еле успокоили, и пленных погнали на сборный пункт.
– Если эта мразь будет хорохориться, – приказал Владимир автоматчикам охраны, – стрелять без предупреждения!
Это была их последняя встреча, но на всю жизнь запомнил Дементьев другую встречу с Володей, случившуюся раньше, в мае сорок четвертого.
* * *
…Солнце уже грело вовсю. Пользуясь передышкой между боями, бойцы грелись на солнышке, а кое-кто даже полез купаться, хотя вода в Днестре была еще по-весеннему холодна. Гостивший у артиллеристов Подгорбунский снял гимнастерку и, жмурясь, словно сильный и ловкий кот, подставил солнечным лучам свое крепкое мускулистое тело.
– Хорошо, – проговорил он, – люблю я, братцы, солнышко, особенно по весне.
А Павел смотрел на Володину гимнастерку, лежавшую на траве. Она лежала плашмя – ее нельзя было согнуть из-за множества наград. Гимнастерка Подгорбунского напоминала доспехи русского витязя, только что вышедшего из жаркой сечи, и красная эмаль орденов казалась застывшими каплями крови. «Да, кольчуга», – подумал Дементьев и услышал голос, ставший для него уже привычным: «Знайте, завтрашнюю битву переживет лишь один из вас. Кто – этого я вам не скажу, чтобы не лишать вас силы духа, но будет так – по-другому нельзя».
…Исчезла река, исчезли дома. Вокруг расстилалась степь, похожая на донскую или курскую; прямо перед Дементьевым высился небольшой холм, на вершине которого стоял старик в белой одежде, державший в руках меч, полыхавший голубым огнем. А Павел стоял у подножия холма, и одет он был не в форму капитана Советской Армии, а в кожаную рубаху с нашитыми на ней железными бляхами. И стояли рядом с ним другие молодые воины, и ждали слова вождя.
– Ты дашь нам Меч, отец? – спросил один из них, и Павел с удивлением узнал в нем… Подгорбунского! Это был он, Володька, его глаза, его черты лица, его стать, только у Подгорбунского не было бороды, а этот воин был русобородым.
– Нет, – ответил старик и покачал головой. – Это Зло вы остановите простыми мечами – если очень захотите. А Меч – Меч будет ждать, ждать своего часа…
– Ну что, может, искупнемся, пушкари? – услышал Павел голос Володи и вернулся из мира видений в реальный мир. «Что это было, – подумал он, – и что это значит?»
…Погиб Подгорбунский в августе сорок четвертого, на Сандомирском плацдарме. Пошел в разведку с двумя танками и завяз в бою. Его танк был подбит, он выпрыгнул из горящей машины, будучи уже раненным, тут же получил второе ранение от осколка снаряда и упал возле танка лицом вниз, весь охваченный огнем. И не было рядом никого, чтобы сбить пламя и спасти его. Обгорел Володя так сильно, что потом, когда подоспели наши гвардейцы, опознать его смогли только по золотой звезде Героя, которую он грудью прижал к земле.
Всякие слухи ходили о его гибели. Говорили, что сказал он якобы в кругу друзей: «Или грудь в крестах, или голова в кустах! Или выполню задание и стану дважды Героем, или погибну!» Что ему обещал Катуков за выполнение этого задания, Дементьев, конечно, не знал, но на Катукова, по слухам, давил командующий фронтом – ему срочно нужны были свежие разведданные.
И еще говорили, что Подгорбунский, никогда не ходивший в тыл врага выпивши, на этот раз якобы выпил, потому и ввязался в безнадежный и неравный бой – взыграло ретивое, и не захотел он показать немцу спину. Может, было и это, и сыграло оно свою роковую роль, но всю правду знал только капитан Павел Дементьев. Вскоре после гибели Подгорбунского услышал он знакомый голос: «Этот воин выполнил все, что ему назначено было небом, и час его пробил».
* * *
Люди вообще все разные, хотя внешне они примерно одинаковы, с незначительными различиями вроде роста, телосложения, цвета глаз и волос, а также наличия или отсутствия лысины. Разными были и советские генералы тех лет, несмотря на то что государственная система старалась выровнять их по стандарту и накладывала на них общий отпечаток.
Отношения между двумя танковыми военачальниками – Катуковым и Кривошеиным – были сложными. Кривошеин имел не меньший опыт руководства танковыми частями и соединениями, чем Катуков: воевал в Испании, окончил бронетанковую академию, затем преподавал в ней тактику и считался советским теоретиком танкового боя. А у Катукова за плечами не было высшего образования – он закончил только курсы «Выстрел» и КУКС – курсы усовершенствования комсостава. Оба командира участвовали в походе на Польшу в тридцать девятом, оба командовали танковыми бригадами. В Польше Кривошеин занимался и дипломатией – улаживал с немцами спорные вопросы по демаркационной линии. Там он встречался с Гудерианом, и когда немцы спешно покидали Брест, Кривошеин участвовал в их проводах и в прощальном параде. Катуков же считал ниже своего достоинства «якшаться с фашистами». Возможно, тогда у комбрига Катукова и появилась неприязнь к комбригу Кривошеину, носившему усики «а-ля Гитлер».
Хотя дело, конечно, не в усах, а в разном подходе этих двух полководцев к теории и практике танкового дела и в личном соперничестве: военачальники всех времен и народов, как правило, были честолюбивы. Разногласия между Кривошеиным и Катуковым появились на Курской дуге и резко обострились после нее. Кривошеин критиковал действия Катукова на самом высоком уровне – в Генштабе – и написал в Москву докладную записку, в которой указывал на недостатки, замеченные в Первой танковой. Прибыла авторитетная комиссия, долго разбиралась, но Катуков остался командармом – его авторитет в глазах Сталина был очень высок. Кривошеин, метивший на место Катукова, проиграл «подковерную» борьбу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
